Амнезис опустил голову на спинку кресла и положил руку на грудь. У него кололо сердце.

— Печально, печально… — проблеял козёл, потряхивая бородой. — Потерянная жизнь — как ещё это назвать?

— Да. Именно. Потерянная жизнь, — вполголоса сказал Амнезис, прикрывая глаза. Жёлто-белый свет длинной лампы, висящей прямо над ним, стал вдруг слишком ярким и начал слепить глаза. — Не подумайте, что я жалуюсь: бывают, к сожалению, трагедии и страшнее, а это так… Личная катастрофа.

— М-да, всё это, конечно, грустно, — подытожил волк, опустив уши. — Наш Саваоф Теодорович вот тоже несчастен: полюбил, а признаться в этом даже самому себе не может. Его любовь все видят, все о ней знают, кроме него самого.

— Так в чём дело? Любовь — это прекрасно, и её, как мне кажется, нельзя хранить в секрете. Или он боится быть отвергнутым?

— О, вовсе нет, — засмеялся волк, искоса поглядывая на козла. — Просто если Саваоф Теодорович признает свою любовь к ней, то это фактически будет означать его поражение, а он, так сказать, не привык проигрывать.

— Ну, кстати, может быть, он и боится быть отвергнутым, — задумчиво протянул козёл, жуя собственный язык.

— Тебе лишь бы мне возразить.

— Нет, ты подумай: как она отреагирует, когда узнает, кто он на самом деле? Она же умрёт от страха.

— Что ж, остаётся надеяться, что нет.

— Надежда умирает последней…

— Знаете, с вами так интересно, что даже не хочется просыпаться, — улыбнулся Амнезис и устало протёр глаза. — Кажется, я по-тихоньку становлюсь похожим на Энни: такие же слишком яркие сны, граничащие с реальностью.

— Так Энни всё-таки существует? — удивлённо наклонил голову на бок волк, впиваясь своими тёмно-синими глазами в Амнезиса. Тот грустно усмехнулся.

— Видите ли, я так долго грезил этим несуществующим идеальным образом, что появление хотя бы приблизительно похожего человека в жизни расценилось моей натурой как знак свыше. Однажды в больницу привезли девушку чистейшей, нежнейшей и добрейшей души… У бедной была шизофрения. Как только я увидел её, что-то во мне прокричало: «Энни! Это она!» Конечно, ту девушку звали вовсе не Энни. Ева, по-моему…

— Ева?

— Не помню, если честно. Мы все тут не со своими именами: Энни зовёт Филиппа Писателем, все зовут Матфея Шутом, а я… А я даже не знаю своего настоящего имени.

— Но ведь тебе нравится имя «Амнезис»? — горизонтальный зрачок на жёлтом фоне неподвижно остановился прямо на мужчине, отчего тот почувствовал себя несколько некомфортно.

— Нравится, — ответил он тихо, но вместе с тем уверенно. — Я люблю своё имя.

— Это самое главное! — добродушно воскликнул волк и широко зевнул. Где-то наверху большие напольные часы гулко пробили время.