— Мы поняли, Лука Алексеевич, — тепло улыбнулся ему Амнезис. Лука Алексеевич удивлённо поднял брови и тоже улыбнулся.

— Молодец, Амнезис! Так держать! — воскликнул он, ободряюще похлопывая его по плечу. — Теперь надо справиться с приступами, и будешь совсем здоров!

— Спасибо, Лука Алексеевич. Да мне бы прошлое вспомнить, и всё, я был бы счастлив…

— Ну, не буду повторять слова Фомы Андреевича, думаю, ты и сам их прекрасно знаешь. Хорошего дня вам!

— И Вам, Лука Алексеевич!..

Да, Шута было не узнать: ему поручили рыхлить землю там, где потом должны были расцвести пышноголовые астры, но то ли он действительно ослабел за эти дни, то ли не прикладывал совершенно никаких усилий, тем не менее, он ничего не делал, а только слегка водил граблями по земле, уставившись пустым взглядом в одну точку.

— Шут, ну что случилось? — ласково спросила Ева, поправляя ему грабли. — Вернёшься ты ещё в свой цирк, обязательно вернёшься!

— Нет, Ева, не вернусь.

— Шут, не говори ерунды. Так могу сказать я и может сказать Ева, потому что у нас, извини меня, пожалуйста, случаи посерьёзнее: шизофрения и амнезия ежедневными тренировками не лечатся. А ты уже проделал такой большой путь! Я помню тебя в первые дни пребывания здесь: ты же был ходячий тик! Бил посуду, окна… Не специально, конечно, хотя кто тебя знает.

Шут глубоко вздохнул и прикрыл глаза.

— Что вы хотите от меня?

— Ты сдался, — сказала Ева, осторожно отодвигая рыжего паренька в сторону: она посадила уже двенадцать луковиц и должна была переходить к тому месту, где как бы работал Шут, но там всё было так же, как и до его прихода, — а тебе нельзя сдаваться. Не сейчас.

— Почему?

— Тебе осталось совсем немного до выздоровления, Шут. Ты хочешь вернуться в цирк или нет?

— Хочу. Наверное… Я уже не уверен.

— Тогда почему ты всю последнюю неделю безвылазно лежишь в постели? Даже Амнезис вышел подмести улицу, — на этих словах Амнезис, посчитав разумным поменяться с Шутом местами, отдал ему свою метлу, а сам взял грабли и начал интенсивно рыхлить землю.

— Я не знаю, — Шут взял метлу и не глядя стал сгонять тополиный пух в одно место. — Мне почему-то ничего не хочется. Никогда не понимал Писателя, а теперь понял: стыдно признаться, но мне теперь тоже ничего не хочется, кроме тишины, спокойствия и уединения. Кстати, что с ним? Я слышал, у него что-то случилось.

— Оставь его, давай для начала с тобой разберёмся, — Ева старалась говорить максимально убедительно и очень надеялась, что её слова всё-таки подействуют на Шута. — Тебе надо взять себя в руки и возобновить занятия. Что сейчас мешает тебе это сделать?