— Ну? Как он? — осторожно спросил Фома Андреевич, когда его коллега опустился на диван в ординаторской.

— Я не знаю, что с ним, — устало вздохнул Лука Алексеевич и потёр глаза. — Никогда такого не было: из него как будто выкачали всю энергию. Он словно умер, только не телом, а, что гораздо страшнее, душой.

— Надеюсь, что это не так. Будешь? — Фома Андреевич предложил Луке Алексеевичу кофе, на что тот отрицательно покачал головой. — Мой Амнезис вот тоже… Столько лет был «мёртв», ничего не хотел! Амёба амёбой, по-другому и не скажешь, уж простите! Сейчас хоть на человека похож.

— Но у Амнезиса другой случай.

— И что ж? — Фома Андреевич нахмурился и недовольно посмотрел на Луку Алексеевича. — Хочешь сказать, что у Амнезиса есть право на подобное состояние, а у Шута нет? Не надо мериться, чьё горе горше. Человеческий разум, как и человеческая душа, — это бездонный океан, который мы изучим ещё очень и очень нескоро. Лично я вообще не верю в то, что мы когда-нибудь достигнем его дна.

Лука Алексеевич хмыкнул.

— Ты в принципе мало во что веришь.

— Да, я не верю в чудо, — согласился Фома Андреевич, отпивая кофе. — Но зато я верю в то, что, если работать, причём работать усердно, добиться можно если не всего, потому что всё — это тоже лишь сказка, недостижимый идеал, то многого.

— Ты прав, Фома, но ведь недаром говорят, что надежда умирает последней.

— Надежда на что? На чудо? Я тебе об этом и говорю, Лука! Пациент имеет право надеяться, а врачи должны смотреть правде в глаза. Вот Шут: на протяжении шести лет он сбегал от нас и жил этой идеей побега, а сейчас в нём что-то надломилось. Пусть мы сто раз правы и предельно осторожны, но мы его сломали, понимаешь? Может быть, это всего лишь перезагрузка, и через пару недель он снова встанет и побежит от тебя прямо в небо, а может быть, он станет такой же пустой оболочкой, какой когда-то был Амнезис. И сейчас твоя задача найти этот баланс, эту золотую середину между бесконечной энергией и пустотой. Но не питай иллюзий: надежда на чудо даёт тебе подсознательное право где-нибудь схалтурить.

Лука Алексеевич ничего не ответил, только снял очки и протёр их концом своей рубашки.

***

Этот разговор состоялся спустя неделю после побега Шута, осознания Писателя и тополиной метели. Состояние Евы ухудшалось: ей повсюду мерещился то тёмный расплывчатый силуэт, наблюдающий за ней откуда-то издалека, то Бесовцев, пускающий, как дракон, густые клубы дыма, то Мария с огромными бараньими рогами на голове, которая почему-то постоянно смеялась над ней, и её хохот всё время звенел в ушах Евы. Она никому не говорила об этом, но она чувствовала, что уходит, медленно и безвозвратно; Еве каждый раз казалось, что ещё одна капля, и вода выплеснется через край, но капли падали, а она всё держалась и с трепетом ждала следующей. Ева старалась не оставаться одна и была рада приходу любого своего знакомого, особенно Саваофа Теодоровича, который, как и все, видя её желание наверстать время и провести его как можно больше в кругу друзей, приходил настолько часто, насколько мог. Все были здесь: начиная Адой и заканчивая Николаем, который с горечью осознавал, что ему всё-таки придётся исполнить своё обещание.