Всё чаще и чаще Еве стали встречаться знакомые повороты и тропинки: вот мост, на котором её как-то догнал Люцифер, вот кусты сирени, сквозь которые она бежала от стаи бешеных собак, вот детская площадка, на которой она впервые — а может, и нет — усомнилась в трезвости своего разума. Теперь тут было пусто и голо: не было абсолютно никого, и только деревья стояли вокруг едва живыми истуканами. «Те псы… — впервые за всё это время подумала Ева, оглядываясь вокруг, словно пытаясь найти их следы. — Это же всё были бесы, демоны, у которых не было дома. Точнее, дом-то, может быть, и был, но он был холодный и пустой, и они пришли ко мне… Как грязные бездомные собаки, ищущие приют у любящей души».

Ева свернула направо и с удивлением остановилась: впереди, среди деревьев промелькнул до странности знакомый дом, который она уже успела забыть. Ева вышла из парка; она стояла напротив дома Люцифера, к которому впервые пришла три месяца назад, только теперь он был весь разрушен, как будто прошло не три месяца, а лет сто. «Как странно, — подумала Ева, подходя к заброшенному зданию. — Стоило мне узнать правду, как всё стало рушиться… Все демоны, как будто сговорились, умерли, и всё, что было с ними связано, тоже. Почему демоны умирают? Ах да, я уже думала об этом. Но почему? Наверное, потому что они никогда и не жили. Они лишь прах, замаскированный в лучах солнца под красивую картинку, но стоит зайти в тень, как можно увидеть их настоящее лицо, у которого пепел вместо кожи».

Пустой дверной проём зарос крапивой, и Ева прилично обожглась, когда заходила внутрь. Там всё было очень печально: от былого уюта не осталось ни следа, пустые обшарпанные стены жадно смотрели на Еву, изголодавшись по живым людям, некоторые оставшиеся вещи валялись в беспорядке на грязном полу, покрытом толстым слоем пыли. У Евы защемило сердце: теперь это была обычная заброшка, одна из сотен тысяч на этом свете, и сложно было поверить, что здесь, за этим надколотым круглым столом она играла в карты, что на этом заплесневелом диване она лежала вместе с Люцифером, поднималась по этой лестнице, от которой теперь не осталось ничего, кроме названия и двух гнилых досок. Ева пошла дальше, не глядя под ноги, за что-то зацепилась и чуть было не упала: это были длинные козлиные рога. Она медленно подняла с пола большую козлиную голову и развернула её мордой к себе, словно чучело могло ответить ей на её немые вопросы, поведать ей свою печальную историю, но голова молчала, глядя пустым взглядом жёлтых глаз с горизонтальным зрачком куда-то сквозь неё. Некогда чёрный шелковистый мех выцвел и посерел от пыли, стал жёстким и колючим; мёртвые глаза навсегда остановились на одной точке и, прикрытые до середины веками, вызывали естественное отвращение к ранее живой голове и желание поскорее отбросить её; нижняя челюсть безвольно, так же, как недавно у Бесовцева, упала вниз, демонстрируя обескровленный бледно-розовый язык и практически коричневые зубы. Ева отвела взгляд от козлиных глаз и посмотрела вниз: голова волка лежала на полу рядом, такая же пыльная и проеденная молью, как и козлиная; тогда Ева осторожно подняла оба чучела и посадила их на диван так, чтобы они смотрели друг на друга. Подобная поза представляла из себя жуткое зрелище, но ей было совсем не страшно, только чуточку грустно.