Простудился. К больным, удлинившимся, расползающимся в стороны зубам добавилась ангина. К врачу так и не ходил. Полощу.

Ход восемь узлов. Видимость – пятьдесят метров. Круговерть мороси и тумана в свете прожекторов. Экран радара залеплен отметками айсбергов. Айсберги движутся – об этом говорят светящиеся хвосты.

После вахты лег спать. Снились кошмары. Что-то большое и белое.

«Морские пейзажи». Ну не подходит название, умиротворенное, созерцательное, всем тем дикостям, что прячутся внутри сборника. И морем в большей части рассказов пахнет разве что по ветру, издалека. Назвать бы «Человеческие пейзажи»… Или здесь некий смысловой кувырок? Например, морские пейзажи – все, что останется после человека? Было и будет.

Постоянно думаю о Павлове. Что-то плохое истончило его душу, осталось в книге – как инфекционный микроб на корреспонденции.

Павлов писал книгу в море. Я читаю ее в море. Где читал ее прошлый рецензент? Был ли он моряком? Писателем-маринистом?

5 марта

Ветер крепчает. Крупная зыбь.

Острова Кандламас и Сондерс. Айсберги в проливе. Много осколков. Между морем и небом узкая щель.

Ночью ревело и свистело. Серые смерчи вихрились, ослепляли. Снег налипал на прожекторы и стекла рубки. Выйдешь на крыло мостика – ни черта не видно: глаза слезятся от ветра.

Когда на мгновение стихало, лучи прожекторов отражались от горящих пенных гребней. В снежных зарядах сновали крошечные птички. Расшибались насмерть о стекло рубки.

Выбило предохранитель носового прожектора, и из снежного вихря, там, где темнота снова почувствовала себя хозяином, явилось чудовище.

Я был на левом крыле. Бурые щупальца – не меньше десятка – плясали над носом судна. Они заканчивались чем-то вроде копыт и оттого напоминали длинные и гибкие лошадиные ноги. Копыта били по палубе.

Налетел новый яростный заряд – и тварь скрылась.

Днем шли сквозь плавающий лед: обломки припая и осколки айсбергов. На солнце айсберги окружены голубоватым сиянием. Без солнца – они уродливы и абстрактны.