После разговора с женой, отнесшейся очень неопределенно к намерению сына, уже не хотелось возвращаться в зал. Он сел на спинку кресла и посмотрел в окно, находившееся в самом конце узкого коридора. Там, как на экране, двигались люди, шли по каким-то своим делам, занятые своими заботами. У него же вдруг словно все остановилось, закончилось. И сказал самому себе:

— Ну что ж… — и усмехнулся, сам не зная чему.

Автобусом выбрался на окраину города, чтобы немного рассеяться. «Что это я в самом деле?! Неужто я не верю в то, что можно и без меня стать взрослым? Тогда зачем же я целыми годами мучился над всем этим?..»

Солнце прислонилось к Замковой горе, подрумянилось. Земля пахла влагой, выпускала на свет первую зелень. Лужок над рекой смахивал на вышитый ковер — пестрел белым мелкоцветьем, а вода в реке была зеленой, как трава.

— Ну что ж, — снова проговорил он вслух.

А по ту сторону реки шумел город, колыхал в своей зыбке человеческие радости и тревоги, такие загадочные и такие простые, что Антону Петровичу казалось, будто он может истолковывать их облегченно: «Я — в различных вариациях». Правда, теперь это выглядело уже наивно, по крайней мере в соотношении с той загадкой, которую загадал ему Сашко.

И вспомнилась давняя беседа с Сидоряком, когда говорили о том, как должна выглядеть мирная жизнь.

Он, Антон, тогда сказал, что человек, возможно, расслабится. Теперь понял, что это может быть лишь каким-то минутным ощущением полного благополучия. А когда, возвращаясь, зашел на старое кладбище, его душевное затишье вновь нарушилось зыбью беспокойства, и внутреннее напряжение помогло ему понять, что расслабленность была вовсе и не нужна и что жалеть о ней нет смысла. Кладбище белело, как в день поминовения, только не хризантемами, а цветом черешен и слив.

Остановился возле могилы Василинки и спросил себя: сколько времени прошло? Правда, для него это уже не имело значения. Прошло много. В памяти четко сохранилось только его мучение, которое он пережил в те трудные дни или недели. Он плакал, не мог себя успокоить. И горестно было не от утраченной любви, а скорее от сознания того, что так много доставил ей боли…

После похорон тайно пришел на ее могилу. Стоял над ней долго. Очень долго. Но от этого ничего не менялось и не могло измениться. Ее уже не было. Остался только холмик свежей глины и свежая память.

То чувство, которое до сих пор он делил между матерью и дочкой, теперь полностью перенеслось на ребенка. Почувствовал к дочери почти болезненную любовь и тяжкую жалость к ней за ее сиротство. Каждый день выкраивал минутку, чтобы проведать ее, принести какую-нибудь мелочь. К счастью, детдом находился неподалеку от редакции — Антон мог сбегать туда даже в рабочее время. Но девочка пряталась, отбивалась от него ручонками, когда он пытался приласкать ее. И если удавалось вызвать на ее лице подобие улыбки, считал себя самым счастливым человеком и отцом. Все же постепенно девочка стала привыкать к «дяде», принимала от него подарки, а со временем даже привязалась к нему. Достаточно было ему показаться в дверях, как она подбегала к нему с радостным лепетом: