Привычность — пожалуй, это Дернов определил точно. И капитан Салымов, и старшина — прапорщик Коробов служили здесь давно, жизнь была налажена и шла размеренно, словно бы по раз и навсегда заведенному порядку. Но Дернов очень быстро увидел, что не они подчинили себе этот порядок, а со временем порядок подчинил их, и они оба не могли уже, да и не хотели выйти за пределы его размеренности. А вот солдаты — те, кто обязан был привыкнуть и подчиниться порядку, — солдаты не привыкали. Многих еще держала «гражданская вольница»...

И еще заметил Дернов — начальник заставы слишком ушел в свои домашние дела и заботы. Конечно, болезнь жены — печальная история, женщине предстоит операция, сама измучилась и мужа измучила... Двое детей — оба живут и учатся под Ленинградом, в школе-интернате, что тоже не очень-то способствует семейному спокойствию. Волнуется, конечно, человек — как там они? И все-таки, думал Дернов, надо уметь перешагивать через свое, личное. Дом — домом, а служба — службой. Противно взрослому человеку краснеть, когда на проверках тебе прямо говорят о том, что ставят четверочку ради «общей картины» или авансом на будущее.

— И вот еще что, Валентин Михайлович, — поморщившись, сказал Дернов. — Вы, конечно, можете говорить со своей женой о чем угодно. Но, пожалуйста, попросите ее, чтобы она не втягивала в наши дела мою Татьяну. Хуже будет, если об этом скажу я сам.

— Хорошо, — сказал прапорщик, — я скажу. Только можно и мне кое-что сказать вам, товарищ лейтенант? Или потом?

— Говорите.

— Не круто ли вы берете, товарищ лейтенант?

— Вовсе не круто.

— Я согласен насчет привычности... Но ведь ее враз не уберешь. Лошадь и ту сначала только на шаг пускают.

— Вы из крестьян?

— Так точно, из Новгородской.

— Вот отсюда и ваша неторопливость. Я же не умею и не люблю — шагом. Все разговоры о моей крутости — чепуха. Это необходимость. Необходимость не для меня — для дела. А сейчас я пойду спать.

Татьяна уехала в поселок.

Перед этим она зашла на заставу. Ефрейтора Емельянова не было, ушел оборудовать огневой рубеж, там она и нашла его.

— Я еду в поселок, могу позвонить к тебе домой, — сказала она. — Давай телефон.

— Спасибо, — пробормотал Емельянов.

— Что сказать?

— Спасибо, — еще тише и невпопад ответил Емельянов, а у самого глаза стали влажными. Стоит здоровенный парень, а на самом деле мальчишка мальчишкой.

— Ладно, — сказала, записывая номер липецкого телефона, Татьяна. — Все узнаю сама, если ты разучился говорить.

...На почте, в маленьком домике, было пусто, лишь за перегородкой сидела немолодая женщина. Татьяна спросила, можно ли заказать разговор с Липецком, и та кивнула — конечно можно, только неизвестно, когда дадут. Могут и ночью. Женщина начала звонить в район, и Татьяна слышала: «Когда? Не понимаю, повтори...»