Дернов не ответил. Или не расслышал за работой, или не захотел отвечать. Одинцов повторил:

— Простая, я говорю, жизнь: школа, училище, теперь вот застава...

— Непростая, — сказал Дернов. — Простых не бывает. Даже если в ней не было войны, как у вас. И у них вон... — Дернов кивнул на солдат, которые выбегали из заставы и строились на физзарядку, одно голое плечо к другому. — У них тоже непростая. Сейчас хоть до пояса раздеться могут, а летом комарьё живьем сжирало. Распухшие ходили.

Одинцов покосился на зятя. Он не ожидал такой разговорчивости. Ему казалось, что Дернов немногословен. Значит, ошибся.

— Это хорошо, что вы жалеете солдат.

— Жалею? — переспросил Дернов. — Нет уж, Иван Павлович, жалеть не умею. Да и не нужна она, жалость-то. Восемнадцать или девятнадцать лет — возраст, когда человек уже в ответе за все.

Одинцов нагнул голову.

— А я вот жалею. Может быть, потому, что видел, как гибнут девятнадцатилетние.

Работу они закончили уже молча.

И потом, почти весь месяц, Одинцов словно подглядывал за Дерновым, дома или на заставе, на рыбалке или здесь, в гараже, где он хоть три часа в день да работал, перебирал редукторы, коробки скоростей, просматривал трансмиссии — и ему казалось, что мало-помалу начал разбираться в зяте.

Однажды вечером Дернов попросил его выступить перед солдатами. Одинцов поначалу отнекивался — оратор-де из меня никакой, да и о чем говорить-то? О том, как всякую всячину возим? Чего тут интересного? Погрузили, отвезли, заполнили накладную — и снова крути баранку. Дернов сказал коротко: «Нет, о войне». Ночь Одинцов проспал плохо, ворочался и думал, о чем он будет завтра говорить, вспоминал всякие истории, уже потускневшие в памяти, фамилии, даты — разволновался сам, разнервничался и несколько раз выходил курить на крыльцо.

На другой день свободные от нарядов солдаты собрались в Ленинской комнате и вскочили, когда Дернов и Одинцов вошли туда. Сразу за ними появился и начальник заставы — сел в сторонке, махнув рукой: начинайте. Дернов представил Ивана Павловича: «Участник Великой Отечественной войны... старший сержант... дошел до Вены... Орденом Красной Звезды, Отечественной войны и медалями...» Одинцов сидел, сжав под столом руки и опустив голову, и, когда Дернов кончил и раздались аплодисменты, поглядел на солдат.

Их взгляды были вежливы, любопытны — и только. Казалось, они заранее знали, о чем будет рассказывать им этот немолодой человек. Ну, три-четыре боевых эпизода... «Вот я в ваши годы...» И под конец — пожелание хорошо нести службу.