Очнулась она от резкого толчка и не поняла, что случилось. Серегина рядом не было. Еще какие-то секунды продолжалось движение, потом сани стали. Прямо перед Татьяной высилось дерево. Сани утонули в снегу; она попыталась сойти с них и сразу провалилась в снег.

— Серегин! — позвала она.

— Здесь я.

— Что случилось?

— Пижон чего-то испугался, вильнул в сторону... Сейчас я его поверну.

Лошадь рвалась, тужилась — снег доходил ей до брюха, — но сани плотно держали ее. Татьяна все-таки сошла в снег и почувствовала, как он начал сыпаться в валенки. Серегин, закинув за спину автомат, напрасно пытался раскачать сани. Анна привстала.

— Погодите, я сойду.

— Сиди, сиди, — сказала Татьяна. — Провалишься.

Серегин чуть не плакал. Несколько раз он хлестнул Пижона. Лошадь билась, от нее шел резкий запах пота. Серегин попытался осадить ее, подать, сани назад — ничего не получалось. Должно быть, сели на какой-нибудь пень, скрытый снегом.

Через несколько минут и солдат, и Татьяна, и лошадь выбились из сил. Татьяна поняла: самим не справиться, чудес не бывает. Где они сейчас, сколько проехали — она не знала. Ей было жарко и страшно.

— Стреляй, — сказала она Серегину.

— Что?

— Стреляй, — крикнула она. — Ну?

— Нельзя, Татьяна Ивановна.

Даже в темноте, в этих сумерках, она увидела, как Серегин побледнел.

— Стреляй, тебе говорят! Я приказываю, слышишь?

— А я вам не подчиняюсь, — сказал Серегин, садясь на край саней. Он долго сидел и молчал, словно раздумывая, что же ему делать дальше. Татьяна положила руку на его плечо.

— Ну, я тебя очень прошу.

Тогда Серегин, сняв автомат, дал очередь в воздух, одну, вторую, третью. И снова металось эхо, будто весь лес наполнился выстрелами, будто здесь начался бой.

— Еще стреляй!