– Масса сказал – я сажай его арестанка?

– Да, именно это я сказал! – закричал Кларк. – Ты что – глухой?

– Не так, чтобы я глухой, сэр, но…

– Убирайся!

Посыльный распорядился как следует подмести в арестантской и постелить в ней новую циновку, чтобы это помещение можно было принять за комнату для гостей. Затем он отправился к Эзеулу, который все время после прихода просидел с Обикой в здании суда, и вежливо заговорил с ним.

– Большой белый человек болен, но другой белый просил передать, что он приветствует тебя, – солгал он. – Он говорит, что сейчас уже темно и он встретится с тобой завтра утром.

Эзеулу не удостоил его ответом. Он последовал за посыльным в темную арестантскую и сел на циновку. Обика тоже сел. Эзеулу вынул свою бутылочку с нюхательным табаком.

– Мы пришлем тебе светильник, – сказал посыльный уходя.

Вскоре после этого в хижину вошел Джон Нводика с женой, которая несла на голове небольшую поклажу. Она поставила ее на пол, и оказалось, что это целая гора толченой кассавы и миска похлебки из горького листа. Джон Нводика скатал шарик фуфу, окунул его в похлебку и проглотил, показывая тем самым, что пища не отравлена. Эзеулу поблагодарил его и его жену (которая, как выяснилось, была дочерью друга Эзеулу из Умуагу), но от еды отказался.

– Не пища теперь у меня на уме, – промолвил он.

– Пожалуйста, поешь хотя бы немного – хотя бы один шарик фуфу, – упрашивал сын Нводики.

Но старик не дал себя уговорить:

– Обика поест за нас обоих.

– Склеванное курицей не попадет в желудок козы, – настаивал Джон Нводика, но старый жрец так и не притронулся к пище.

Снова вошел посыльный с масляным светильником, и Эзеулу поблагодарил его.

По возвращении домой капрал Мэтью Нвеке, ходивший в Умуаро вместе с другим полицейским, застал своих жен плачущими, а единственную комнату своего жилища – битком набитой народом. В его голове пронеслась тревожная мысль о маленьком сынишке, болевшем корью. Он бросился к циновке, на которой лежал малыш, и притронулся к нему рукой – ребенок был жив.