Подошел Петер. На его костлявых плечах неудобно лежала фаянсовая раковина с продавленным дном. Он постоял минуту, посмотрел исподлобья (иначе он и не мог смотреть — на плечах у него была раковина), усмехнулся:

— Сегодня четверг? Первый четверг октября? День дамы крест? — И двинулся дальше.

Прошумела к вечерне Лучия. Не останавливаясь, взглянула на освещенные окна соседнего дома, точно медленно пересчитала их:

— День трефовой дамы, говорите? Не будьте... — она хотела сказать что-то очень резкое, но осеклась. — Просто Христа распинают вновь...

Пришел наконец Лоба. Он долго смотрел на соседний особняк — не случалось ему видеть дом Ионеску таким.

— Четверг? Первый на этом месяце? Петер как-то сказал, что прежде каждый четверг сюда собирался... как это сказать... весь голубой Бухарест. Зачем? Покидать картишки? Пустое! Правду распинают здесь!

16

Осень на исходе. Дни давно пошли на убыль, но все еще велики. От утренней зари до вечерней — без малого вечность. Они движутся неторопливо и тяжело, эти дни, будто бы крестьянские возы, что поутру стекаются на большие бухарестские базары. Нагруженные головастыми кочанами капусты, кошелками с морковью и луком, мешками с яблоками и картошкой, тяжелые возы скрипят и покачиваются. Они стекаются из Джурджи, Черновод, Арджеша нескончаемыми реками. Кажется, что в день, когда они заполняют город, он заметно добреет.

Из-за Днестра с необъятных молдавских степей подули холодные ветры. Листва в бухарестских парках потемнела, сизо-черной рясой укрыла пруды. Ветер догола раздел деревья. Убавились дни, небо стало ниже, из открытых дверей запахло жильем, устоявшимся запахом человеческого очага. Город заметно обезлюдел. Низко, над Патриаршей горой, над плоскими крышами блоков, над куполами бисерик шли тучи. Они шли нестройной гурьбой, точно отары овец, что в эти дни спускались с гор в долину и двигались открытой стерней к пустынным полям Добруджи, к морю.

Со дня на день ждали снега.

Лоба добыл добрый брусок дуба и принялся ладить сани. Он споро орудовал отточенным топором, выстругивая полозья. В эти дни я часто видел рядом с ним внучку Ионеску. Она сидела поодаль от Лобы, с опаской поглядывая, как искрами летит щепа из-под топора. Когда затихал топор в сильных руках Лобы, девочка подбиралась к Лобе и, желая обратить на себя внимание, принималась стучать ладонью по кирзовым голенищам солдата. Лоба клал в сторонку топор и смотрел на Ленуцу. Странное дело: его взгляд был строг, будто он смотрел не на ребенка.

Но Лобе не суждено было закончить сани. Я получил предписание выехать на заре в Банат.