— Тиф?.. Весной?..
— Да, каждую весну... в марте. Вместе с реками разливается и гиф... Если вовремя не уйдем — затопит...
Да, я слыхал об этом и прежде: каждую весну, подобно наводнению или степному пожару, эпидемия проносится по деревням Молдовы. Там, где прошел этот вал, — как после пожара — уголь.
— А Ионеску? Он ведь врач?
Тот, что постарше, махнул рукой:
— Нет, барин.
Я видел, как запламенел Лоба.
— Слыхали: барин! Вот так оно и есть: нет поганее твари на земле... Барин! А вы не останавливайте меня! Не надо... Я вашей дипломатии не понимаю. Знаю: от них все зло... Волки... а волка — железом...
Помнится, дорога обогнула отвесный склон горы и вышла в открытую долину. Впереди на фоне свободного неба, словно рожденная грозой, поднялась гряда гор. То были Карпаты.
14
14
Мы вернулись в Бухарест только в конце октября.
Близился вечер. С озер тянуло сыростью. Многолетние липы, обступившие шоссе Киселева, были обнажены. На влажном асфальте Могошайи лежали черные листья. Угрюмо смотрели особняки. Будто капли масла на серой бумаге, из мглы выступали огни уличных фонарей. На полицейских тускло поблескивала мокрая кожа форменных пальто. Могошайя тонула в холодном тумане.
Признаться, на сердце как-то потеплело, когда машина ткнулась в железные ворота дома госпожи Лучии.
Лоба ввел машину во двор, поставил в гараж. Он вернулся оттуда с доброй пачкой писем.
— Да откуда у тебя письма, и такая тьма?
— Секрет, — улыбается Лоба.
— А все же?