— Ой, какая прелесть! — утопила руки в пушистом мехе Алена, далекая от тех мыслей, которые одолевали Валентину. — Дядя Вася, вы просто чудо! — расцеловала его в обе щеки. — Это же сейчас самое модное! И воротник и шапка! Бабушка Даша, только взгляните! У нас все девчонки о таком мечтают!

«Сколько же эта девочка согревает одиноких сердец», — глядя на сияющие лица Бочкина и тети Даши, думала Валентина. Но и сколько людей ее обожают, балуют!

— Кстати, Валя, у меня сюрприз для тебя, — улыбнулся ей Бочкин. — Валерия наша приезжает, завтра или послезавтра, звонила мне в редакцию… А я ведь не только к вам, был на сахарном, у Огурцова. Шумит мужик. Шумит. Нахальноват, не очень-то считается с авторитетами, но, кажется, дело знает. С планом порядок, давно уж такого не было. Люди, насколько я понял, прислушиваются к его словам… Ну, мне пора, у меня, как всегда, номер!

Валентина еле уговорила его немного поесть. Сели в кухне, у теплой печки; Валентина борща налила, положила Василю жаркое. Смотрела, подперев ладонью, как он ест — торопливо, но не жадно. Работник, вечно спешит, вечно не успевает…

— Аллочка что, замуж собралась? — отодвигая тарелку, спросил Бочкин.

— Трудно сказать, Вася… Похоже на то. Чаю? Компот?

— Все равно, — он посмотрел на Валентину, перевел взгляд к окну. — Хорошо у вас, Валя. У меня такого не будет — чтобы тихо, тепло — и ты.

Она не отозвалась, ощутив с болью: никогда прежде так не говорил с ней Василь, прощальный это у них разговор.

— По пути сюда проезжал хутор Тихомировский… родной хутор твоего мужа. Одна хата осталась, — все так же глядя в окно, продолжал Бочкин. — Смотрю, идут и идут в хату старушки, откуда только взялись. «В гости?» — спрашиваю. «Попрощаться, старая Федченко померла». Прошел и я в хату. В кухне иконка висит, а в горнице — большой портрет Владимира Ильича… Заходят старушки, крестятся на портрет. Я опять спрашиваю: «Разве можно креститься на портрет?» Одна посмотрела на меня, так мудро, ласково, отвечает: «Добрый человек был, не грех и перекреститься»… Глубоко чувство справедливости в народе.

— Знаешь, Василь, что я поняла вдруг в тебе? — тихо сказала Валентина. — Ты видишь и пишешь о том, о чем не пишут другие. В твоих статьях твое сердце.

— Ты как-то спросила, почему я не пишу о твоем муже, — словно бы не понял ее Бочкин. — В чем я могу его упрекнуть…

— Ну, раз ты ко мне… неудобно, конечно, — смутилась она.

— И это мешало, — кивнул Бочкин. — Главное — иное. Я уважаю его за то, что он честный трудяга, энтузиаст своего дела. Но есть в нем какая-то нестойкость, Валюша… Смел, а порой пасует. И перед чем? Он мог бы отстоять Шулейко, мог, но где-то спасовал, отступил! Сказать, что страшится начальства, — не то… И, наконец, он за целую жизнь не сумел оценить тебя.