На очередном привале он сделал Смидовичу выговор и приказал, чтобы тот нес автомат на изготовку и шел от переднего ряда на положенном расстоянии.

Игнат ворчливо ответил, что немцам тикать некуда и от страха они еще долго не опомнятся.

— Повторите приказание! — оборвал Орехов разглагольствования Смидовича.

Игнат унылым голосом сказал, что слушается, и полдня дулся на старшего сержанта, старательно вышагивая впереди колонны с автоматом на изготовку.

В сырой лощинке, заросшей ивняком, из кустов неожиданно раздался крик:

— Дейче камераден!.. Хильфе!..

Пленные загомонили. Блондин с часами откликнулся на крик. Из кустов снова донеслось отчетливо и одиноко:

— Дейче камераден!..

Орехов остановил колонну, приказал Смидовичу быть начеку, зашел в ивняк и осторожно раздвинул ветки. Под кустом сидел немец с карабином на коленях. На грязной ноге темнела рана. Повязки не было. Всматриваясь в воспаленное лицо немца, Орехов понял, что у того уже началась гангрена. Как же он с такой ногой добрался до дороги? Упрямый видать, фриц. Может, эсэсовец? Мундир, похоже, с чужого плеча. Нет, у эсэсовца был бы не карабин, а автомат или парабеллум.

Раненый не замечал Орехова, который разглядывал его и думал, что же делать с этим недобитым гитлеровцем. Повернуться и уйти? Пусть издохнет. С такой ногой он все равно не жилец. Или пожалеть его — пристрелить — и дело с концом!..

Николай, не скрываясь, шагнул к немцу. Тот повернул голову и, увидев русского, мгновенно вскинул карабин. Орехов кинулся в сторону. Грохнул выстрел. Николай не дал раненому передернуть затвор. Рванулся, выбил карабин и вскинул автомат.

Немец понял, что пришла смерть. Сдавленно крикнул и закрыл лицо руками.

Орехов не смог выстрелить в беспомощного, обезоруженного человека, врага, упрямого и злого, который и сам приготовился к смерти, сознавал, что она должна наступить.

«Зараза, вот же зараза!» — свирепо думал Николай, злился на себя, на немца и не мог сделать пустякового движения пальцем, положенным на спусковой крючок.

Он повернулся и пошел прочь. Раненый что-то быстро заговорил. Наверное понял, что русский решил не тратить на него пулю, а просто оставил подыхать в этом вонючем болоте.

Николай привел в ивняк четверых пленных.

Раненого несли на самодельных носилках, для которых Орехов отобрал у плосколицего немца шинель. Нести «камерада» пленным не хотелось. Они ворчали, негромко переругивались между собой, старались увильнуть от очереди, то и дело уверяли Орехова, что раненый умер.

Николай подходил к носилкам и жестко приказывал:

— Несите!