— Тяжко будет, — сказал Зубец.

— Беречь надо людей, — откликнулся Барташов. — Напоследок смерть еще страшней… Теперь совесть ни одного убитого не простит.

Рука генерала, лежащая на карте, вздрогнула, как от нервного тика.

— Совесть не простит, — повторил он и вскинул на командира полка глаза. — Хреновину ты иногда несешь, Петр Михайлович. Совесть у нас крепкого посола, она-то выдюжит… А вот матери нам убитых не простят, сыновья не простят, жены!.. Напоследок никого не простят!

Голос Зубца взметнулся до крика, зрачки глаз зло вспыхнули.

Петр Михайлович молчал, потому что сказать, добавить было нечего. Так они сидели у стола и думали об одном и том же.

Потом генерал попросил крепкого чаю и стал разбирать оперативную обстановку на участке наступления полка.

— Совсем из головы вылетело, — сказал Зубец, уже собравшись уезжать. Сунул руку в карман кителя и вытащил что-то завернутое в бумажку.

— Поздравляю тебя, Петр Михайлович, — командир дивизии подал Барташову две новенькие звездочки. — Получай, товарищ полковник! Видел приказ в штабе армии… Кстати, там на тебя уже нацеливаются. Слышал, что прочат на оперативный отдел.

— Не пойду, — качнул головой Барташов. — Хочу со своим полком войну кончить.

— Спасибо, Петр Михайлович, за такие слова, — сказал генерал и пожал Барташову руку. — Признаюсь, не хочу тебя из дивизии отпускать. Но, с другой стороны, мы ведь люди военные. Не убьют — придется и после службу тянуть. Тесновато тогда тебе будет на полку сидеть.

— Не тесновато, — тихо сказал Петр Михайлович и, помолчав, признался генералу: — После войны я в отставку подам…

— Думаешь, легче будет? — генерал наглухо застегнул шинель. — Хорошо, Петр Михайлович, там, где нас нет. Умная, между прочим, присказка.

Зимним рассветом ударили по укрепленной полосе сотни орудий, оглушительно метнулись стрелы «эрэсов», завыли в небе бомбардировщики, смерчем пронеслись штурмовики.

Тяжко ударили по немецкой земле. Залпы орудий были так часты, что дульное пламя батарей встало над позициями сплошным заревом. Заходила земля ходуном, вздыбилась кустами разрывов, застонала, взялась огнем. Рвались бетонные стены, рушились траншеи, взлетали надолбы, стирались с земли крепчайшие фольварки. Их били с такой яростью, что оставались не обломки, а бетонное и кирпичное крошево, крупка черепицы, перемешанная с древесной трухой.

И все-таки, когда поднялась в атаку пехота, первые цепи были скошены огнем. Болванки прошивали броню танков, гусеницы разлетались на минах, скорострельные пушки и пулеметы сметали все живое.