— Итак, вы смогли выбраться к нам, — обратился к гостье сквайр. — Когда услышал, что вы поехали в Тауэрс-парк, решил, что до нас так и не доберетесь. Неужели не нашлось другого места, где можно было переждать отсутствие родителей, а?

— Меня пригласила леди Харриет, вот я и поехала. А теперь пригласили вы, и я здесь, — ответила Молли.

— Думал, вы знаете, что в Хемли-холле вам всегда рады и ждать приглашения не нужно. Право, Молли! Вы для меня куда больше дочь, чем эта мадам. — Сквайр поймал укоризненный взгляд девушки и немного понизил голос: — Да она все равно не понимает по-английски.

— А по-моему, понимает! — тихо возразила Молли, не поднимая глаз, чтобы не увидеть на лице Эме румянца смущения и выражения растерянности.

Словно что-то почувствовав, Роджер обратился к невестке с каким-то вопросом, за что Молли была ему глубоко благодарна. Эти двое заговорили о чем-то своем, предоставив хозяину и гостье возможность продолжить диалог.

— Крепкий парнишка, правда? — гордо заметил сквайр, гладя малыша по кудрявой голове. — Уже запросто может четыре раза затянуться дедовой трубкой.

— Больше не буду, — решительно заявил мальчик, помотав головой. — Мама не велит: говорит — это плохо.

— Совсем в ее духе, — проворчал сквайр, на сей раз понизив голос. — Ну какой вред от трубки?

После этого заявления Молли поняла, что спорить бесполезно, постаралась перевести разговор на общие темы и до конца ленча расспрашивала сквайра о том, что ему было интересно: о полевых работах, осушении болот, будущем урожае, — даже согласилась посмотреть, как идут работы. Насчет общения с Роджером волноваться не приходилось: он полностью посвятил себя невестке. И все же однажды вечером, когда Эме ушла наверх, чтобы уложить сына, а сквайр задремал в кресле, память внезапно оживила в сознании слова миссис Гуденаф. Молли осталась наедине с Роджером, и далеко не в первый раз, но избавиться от скованности не сумела, отвечать на его заинтересованные взгляды с прежней свободой не получалось. При первой же паузе в беседе она схватила книгу, предоставив Роджеру возможность с раздражением и обидой гадать о причинах столь странных перемен. Так продолжалось на протяжении всего визита. Даже если иногда Молли забывалась и вела себя с прежней естественностью, то постепенно все равно замыкалась, возвращаясь к холодной сдержанности. Роджер с каждым днем все болезненнее ощущал ее отдаление, тяжело переживал, но тем острее желал узнать причину. Эме тоже заметила, насколько скованной Молли становилась в присутствии Роджера, и однажды, не удержавшись, спросила: