— А ну-ка, геть отсюдова, голота треклятущая! — грозно орала повариха на снующих подле двери настырных ребят и выталкивала в шею каждого, кто лез в конюшню поглазеть, что там творится с Женькой и не требуется ли ему еще какая-либо подмога. — Чтоб у меня жодного уркагана туточки не було! Господи, ведь они все как есть попалили… Та вы бы хотя наперед подумали дурными своими башками, во что я его, бидного, потом одягну? Не подумали?.. А на что ж було тоди отой дытячий одяг в огонь кидать? Га, паразиты?..

Явно оплошавшие мальчишки смущенно хмыкали, косоротились, смотрели в землю.

И только после того, как Иван Морозовский молчком перемигнулся с двумя-тремя умельцами, опять смотался с ними в село и благополучно приволок оттуда пахнущие недавней стиркой мятые мужицкие штаны, рубашку и даже пиджак — что мирно сохли, должно быть, на веревке в каком-нибудь укромном вишневом садочке и в которые можно было свободно упрятать кроме Женьки еще пару отощавших детдомовских огольцов, — неумолимая повариха немного смягчилась.

— У добрых людей, мабуть, позычили, а? — критически осматривая вещи, утвердительно спросила тетя Фрося и, не получив ответа, вздохнула. — Ну, та нехай же вас бог милует, дети… Почекаем трошки, если какая жинка за ними придет, тогда и отдадим…

Но, к счастью мальчишек, за барахлом почему-то никто не пришел. Кое-как обкорнав тупыми ножницами свалявшиеся Женькины космы, тетя Фрося наконец как будто успокоилась. Зачерпывая кружкой из поставленного рядом холодного ведра, она принялась разбавлять уже налитую в корыто горячую воду, часто окуная туда свой пухлый локоть и пробуя — не слишком ли горяча.

В подспорье себе повариха определила Зою Комову и голенастую ее подружку, что когда-то — по возвращении Славки в детский дом — помогала ему управляться с набитым соломой матрацем. Всех прочих доброхотов тетя Фрося безжалостно выпроводила за дверь.

— Давайте-ка, девчаточки, сюда нашего парубка, — деловито повелела повариха. — Подымайте его, берить разом попид руки. Та вы швыдче, не бойтесь… Чего ж тут соромного? Кладить хлопчика в корыто, а я уж тоди буду его мыть. Ото ж такая наша бабская доля…

И трудно было поверить в то, что те же самые девчонки, которые не далее как вчера вечером, ненароком узрев оголенный мальчишеский пуп, с деланным негодованием жеманно воротили носы или в притворном стыде начинали заполошно визжать на всю конюшню, теперь сноровисто — с целомудренным женским снисхождением ко всякой мужской слабости, — бережно переворачивали в корыте со спины на живот совсем нагого парнишку, легко и нежно прикасаясь, поддерживали его стриженную «лесенкой» и покрытую уродливыми струпьями голову, терпеливо уговаривали, когда он тихо скулил, просили чуточку еще потерпеть, ласково называли Женечкой и не испытывали при этом никакой неловкости, а только непреходящую жалость и возвышающее душу сочувствие чужой беде.