А потому он в самом зародыше подавил обуявшую его было гордыню. Да и всякие прочие точившие душу сомнения заодно отринул.

— Не-е… Не надо мне хлеба, — покорно промямлил Славка, словно бы ощущая уже, как трепыхается у него под рукой заходящееся петушиное сердце, и думая о том, что женщине этой все равно ведь, чем откупаться. — Вы дровишек дайте… Мне немного, охапочку…

— Дровишек? — удивилась женщина. — Ты что, мальчик?.. Каких тебе еще дровишек?..

— А тех, что у сарая…

— Ну, хорошо, мальчик… Как хочешь… Только ты их потом возьмешь, — все же с некоторым подозрением взглянув на Славку, не жмотничая, однако, легко согласилась женщина: нет, не сама она, видать, добывала да колуном по тем березовым чурбачкам тюкала, а ей добывали и кололи. — Постой здесь, мальчик, подожди. Я нож принесу…

Обойдя таз, она направилась в кухню. А Славка по укоренившейся в нем побирушечьей привычке, со всегдашней опаской, что застукают его на чем-нибудь, изловить могут, зыркнул по сторонам, на таз покосился — и зарябило у него перед глазами, какие-то разноцветные круги по голым стенам и затоптанному полу медленно расплылись. Где что она тут в сенях своих держит, сослепу не разберешь…

А все это мельтешение — от жаркого петушиного пера, должно быть…

— Да нет… не надо ножа… Вы мне топор давайте! — с отчаяния, грубо брякнул он в сутулую спину перешагнувшей уже через кухонный порог женщины, которая оглянулась на мальчишку словно в испуге. — Я его лучше топором.

…У сарая, в мусорном раздолье, Славка разыскал мягкую проволоку и туго-натуго — чтобы при дальней ходьбе не растрясти — оплел ею уложенные острыми ребрами внутрь, притиснутые впритирку одно к одному стылые поленца. Ладная получилась у парнишки вязаночка, обхватистая. Свисала, правда, с нее лохмотьями, бугрилась кое-где наростами завитая в трубку, рваная кора, но в этом беды особой не было, а наоборот, — может, дровяную жесткость маленько смягчит, не так сильно горб тебе намозолит…

И все это время, покуда Славка проволоку искал, выбирал себе чурбачки поровнее и колдовал над вязанкой, — он то и дело украдкой посматривал на открытую дверь сеней, откуда изредка ветерком рыжие перья выносило. Женщина там уже петуха своего дощипывала, даже кипятком не обдав. Заранее кастрюльку воды на плиту поставить не догадалась, что ли… Хотя зачем же ей было его ошпаривать-то? Он и так, наверное, захолонуть у нее не успел…

Только на то место, где возле не под самый комель срезанного и рогато растопыренного узловатого — в потеках клея — вишневого пенька, с которого потом сорвалась безголовая птица и, плотно колотясь всем телом оземь, недолго еще вскидывалась там на спутанных ногах, переворачиваясь и с треском ломая хлопающие крылья, — вокруг по белому снегу будто кто-то щедро спелой ягодой сыпанул, — туда парнишка старался не смотреть вовсе.