Но солдат вроде бы совсем не слышал мальчишкиного скулежа и бросать вязанку явно не торопился. Он преспокойненько уносил  з а к о н н у ю  Славкину добычу, будто ничего особенного не произошло.

Этот невзрачного вида, густо поклеванный на щеках волдырями шофер удалялся теперь от машины словно бы даже с некоторой игривостью в движениях, как бы с умыслом подыгрывая себе на ходу угловато встопорщенными плечами. Ноги он держал широко, враскоряку, высоко поднимал в коленях и ставил на землю не гнучко, а вроде бы топким болотом пробирался — задирал их по-аистиному.

И оттого, должно быть, глядя на немца со стороны, могло показаться, что он не начищенные сапоги свои бережет, мокрое обходит, а вышагивает с этакими вывертами по детдомовскому подворью от избытка нерастраченной молодой силы, от распирающей его душу веселой сытости и чванливого довольства собой…

Правда, вконец обескураженный негаданно разразившейся над ним бедой паренек самого-то немца как раз будто бы и вовсе не примечал. Он лишь видел, как безвозвратно уплывают от него нелегкими трудами добытые березовые поленца, за которые, значит, ни каши нынче у тети Фроси не получишь, ни добавки супу в обед. А потому, позабыв обо всем на свете и больше уже не владея собой, Славка впритруску побежал за очкастым тем шофером, догнал его неподалеку от крыльца, изловчился ухватиться за свисающее с полешек корье и, обрывая шуршащие под пальцами белые полоски, торопливо дернул вязанку.

— Отда-а-ай дрова-а-а, па-а-ан!.. — как можно жалостливее загундосил мальчишка, пуская слезу. — Ну, на что они тебе сда-а-ались?.. Слышь, па-а-ан… Отда-а-ай…

Немец, удивленно остановился. На его бугристом от налитых прыщей, но в общем-то не слишком сердитом лице промелькнуло ироническое любопытство: мол, это же откуда еще такое взялось? Потом, досадливо морщась, он учительским жестом подтолкнул на место скользнувшие к кончику прыщавого носа очки, назидательным тоном строго бормотнул что-то укоряющее на непонятном своем наречии, — дескать, ай, как нехорошо ты ведешь себя на улице, мальчик, ведь нельзя же противиться старшим! — и, налаживаясь продолжать дальнейший путь уже без всяческих сторонних помех, несильно потянул вязанку к себе.

Славка Комов лесным клещом шустро вцепился в качнувшиеся дровишки…

Вполне возможно, конечно, что немец этот и в самом деле не был злым человеком. Может, у него дома дети оставались? Или пожалел он неразумного дровоноса? Позабавиться ли ему малость захотелось?.. Но как бы там ни было, а шофер, слава богу, не двинул тут же настырного огольца по неумытой его детдомовской роже начищенным своим сапогом, не заорал на него благим матом и не стал для устрашения на поясе у кобуры шарить. А просто, вроде бы цапнувшего по глупости тряпичный шнурок и зависшего на нем острыми, как шильца, зубами щенка, поволок Славку за собой через двор по размякшему снегу под поощрительные возгласы и насмешливые замечания таскавших барахлишко солдат.