Славка не заметил во дворе ни завхоза Вегеринского, ни директора, ни Полины Карповны, ни поварихи. И старших пацанов тоже не было — одни лишь девчонки да мелкота. Попрятались куда-то все они, что ли?..

Только около закутанных в одеяла малышей, которые, подобрав босые ноги, сидели рядком на распластанных в талом снегу соломенных матрацах, неотступно хлопотала — с горячечной исступленностью в глазах — одинокая Людмила Степановна. Она поминутно щелкала застежками своего ридикюля, вытирала детишкам мокрые носы, какими-то шерстяными лоскутьями шеи им обматывала и, кидаясь от одного пацана к другому, успокаивала хныкавших ребят, как могла.

Пальто на воспитательнице расстегнулось, кофта была расхристана, платок съехал к затылку, и нечесаные волосы спадали на ее впалые щеки. Лицо у Людмилы Степановны было такое, что Славка решил к ней лучше и вовсе не подходить.

Не зная, куда ему теперь подаваться, он некоторое время недоумение пялился по сторонам, но потом все-таки здраво рассудил, что вернее всего, пожалуй, пробираться в кухню, под тети Фросину опеку. Может, немцы-то повариху пока еще из кухни не вытурили? В спальню, видать, никакого ходу уже не было, да и не оставил он там вроде бы ничего такого, из-за чего стоило бы сейчас дразнить немцев, переть на рожон. Хоронясь между неплотно поставленными машинами, парнишка осторожно двинулся через двор.

Славка почти совсем миновал последний грузовик, когда из его кабины вдруг высунулся прыщавый немец в очках — шофер, должно быть. Углядев сквозь очки Славку, немец спрыгнул на землю, хлопнул дверцей и поманил паренька к себе.

— Ком! — строго сказал немец и, пошевелив в раздумье толстыми губами, неуверенно добавил: — Пистро! Пистро!..

Славка замер от неожиданности. Все в нем привычно напряглось, сердце под ватным армячком застигнутой птахой встрепенулось — но бежать было некуда. На слабеющих ногах он приблизился к неподвижно стоящему шоферу.

Тот не спеша, как бы в задумчивости, обошел мальчишку со спины, а затем, ловко подцепив вязанку длинными пальцами за проволочное ушко, неуловимо смахнул ее со Славкиного плеча. Небрежно, словно чемоданчиком, покачивая упакованными дровишками и насвистывая какой-то веселенький мотивчик, шофер зашагал к первому корпусу.

— Па-а-ан!.. Ты чего?.. — слезливо моргая, заскулил Славка вдогон уходящему немцу, не сознавая еще толком всей беды, какая с ним приключилась. — Это же дрова, па-а-ан!.. Ты не видишь, что ли?.. Дрова-а-а… Отда-а-ай!..

Сгоряча пареньку было подумалось, что немец отобрал у него вязанку понарошке — из простого озорства, чтобы попугать, или по ошибке. Дак ведь и впрямь-то: ну, для чего ему дрова? Не в мотор же их совать? Это наши машины раньше почти сплошь на березовых чурбачках ездили. А у них-то, у немцев, каждая, поди, на чистом бензине работает… Может, не разглядел он как следует через свои окуляры крепко стянутые проволокой полешки и решил, что такую ладную упаковочку Славка мог только из его машины выудить? Ну, конечно, ошибся этот немец очкастый!.. Бросит он сейчас на землю ненужные ему дровишки, плюнет и пойдет себе дальше, насвистывая…