Насколько удалось выяснить Бесси, участие в ночном налете некоего третьего так и осталось в тайне. Лишь испытав огромное, почти болезненное облегчение, девушка поняла, до чего же боялась разоблачения Бенджамина — боялась так, что страх этот преследовал и изводил ее всю ночь напролет, едва ли не парализовав способность рассуждать здраво. Теперь же эта способность вернулась к ней с какой-то даже лихорадочной и живой остротой, что, без сомнения, отчасти являлось следствием бессонной ночи. Бесси была почти уверена, что ее дядя (а возможно, и тетя) узнал Бенджамина, но оставалась еще слабая возможность, что этого не произошло, и поэтому даже упряжкой диких лошадей нельзя было бы вытянуть из девушки ее тайну или хоть единое неосторожное словцо о том, что в грабеже участвовал еще и третий взломщик. Что до Натана Хантройда, то он вообще постоянно молчал, но молчание тети тревожило Бесси даже больше, заставляя бояться, что несчастная мать откуда-то знает, что в преступлении замешан ее сын.

Доктор внимательно осмотрел обоих стариков, с особым тщанием исследовав рану на голове Натана, и задал несколько вопросов, на которые Хестер отвечала коротко и неохотно, а Натан не отвечал вообще, даже не открывал глаз, словно ему невыносимо было видеть чужое лицо. Бесси, как могла, сама ответила за них и с бешено бьющимся сердцем спустилась вслед за доктором вниз. В столовой они обнаружили, что Джон даром времени не терял: открыл дверь, чтобы проветрить комнату, вычистил и затопил очаг, поставил на место разбросанные и опрокинутые стулья и стол. Заметив, что взгляд Бесси остановился на его избитом опухшем лице, он слегка покраснел, но попытался отшутиться:

— Видишь ли, я старый холостяк, так что чуть краснее, чуть бледнее — какая разница. Так что скажете, доктор?

— Ну, бедные старички пережили ужасное потрясение. Я пришлю им кой-какие успокоительные, чтобы сердце унять, а мистеру Хантройду снадобье для головы. Пожалуй, даже хорошо, что он потерял столько крови, а не то не миновать бы воспаления.

И пока доктор давал указания и наставления по уходу за пострадавшими, Бесси поняла, что старики вовсе не были так близки к смерти, как боялась она всю эту страшную ночь. Признаться, девушка даже едва ли не пожалела об этом: — ей почти хотелось бы, чтобы и они, и она сама обрели наконец вечный покой, — такой жестокой казалась ей жизнь, столь страшили ее воспоминания о приглушенном голосе притаившегося в чулане грабителя.

Тем временем Джон с почти что женской ловкостью приготовил завтрак. Бесси так не терпелось поскорее выпроводить доктора и остаться наедине со своими мыслями, что она едва ли не обиделась на Джона за то, что тот настоял, чтобы доктор присел и выпил чашечку чая. Она не знала, что сделано это было не из церемонности, а лишь из любви к ней, и что неуклюжий немногословный Джон все это время думал о том, какой у нее усталый и несчастный вид, и что его предупредительность к доктору Престону была лишь заботливой уловкой, предназначенной для того, чтобы гостеприимство заставило Бесси позавтракать вместе с гостем.