Этот день целиком отдан Гумбольдту. Его призрак неуклонно витал надо мной. Я понял, как волнуюсь, когда надевал шляпу. Руки у меня дрожали. Приближаясь к Кэтлин, я почувствовал, как дернулась правая половина моего лица. «Ого, – решил я, – это старый доктор Гальвани ставит на мне свой опыт». Мне привиделись двое мужчин, два мужа этой прекрасной дамы – оба в могиле, оба истлевают. Ее любовь не спасла их от смерти. Затем перед моим внутренним взором в виде темно-серого облака пронесся призрак Гумбольдта. Щеки у него обвисли, волосы растрепались. Я шел к Кэтлин под сладкие звуки трио Пальмового зала. Рената называла такую музыку «пирожком на бумажной розетке». Потом музыканты грянули марш из «Кармен», и я сказал Кэтлин:

– Пойдем посидим в каком-нибудь уютном баре, там, где потише.

Я подписал счет на головокружительную сумму, и мы с Кэтлин вышли из отеля.

Мы долго бродили по стылым улицам, пока не нашли приятный полуподвальчик на Западной Пятьдесят шестой, уютный и без рождественских излишеств.

Нам предстояло о многом поговорить, и начать мы должны были с Тиглера. Я не мог заставить себя сказать, какой он был замечательный человек, поскольку так не считал. Когда ему перечили, старый лошадник впадал в ярость и начинал топать ногами, как злой карлик Румпельштильтцхен у братьев Гримм. Ему доставляло особое удовольствие обманом вымогать у людей деньги. Если они не осмеливались возражать, он особенно презирал их. Его постояльцы, и я в том числе, часто сидели без горячей воды и света. Они шли к Кэтлин жаловаться и возвращались, забыв об обиде. Хозяйку ранчо любили и жалели, а хозяина ненавидели.

Достоинства этой длинноногой доброй веснушчатой женщины были очевидны. Главное среди них – долготерпение, выдержка, спокойствие. Гумбольдт любил играть роль бешеного турка, и тогда Кэтлин была его смиренной пленницей-христианкой. Она целые дни просиживала в так называемой гостиной так называемого коттеджа в деревенском захолустье и читала, читала. Солнечный свет едва пробивался сквозь маленькие и грязные окна. Иногда Гумбольдт велел ей надеть свитер и поиграть с ним в футбол. Они гоняли мяч, как заправские футболисты. Спотыкаясь о кочки, он посылал ей длинные пасы над веревкой, протянутой для сушки белья, и мяч нередко застревал в ветвях клена. Я помнил все до мельчайших подробностей, помнил, как Кэтлин вскрикивала, когда делала рывок, чтобы принять мяч на грудь, и как они сидели после игры на диване и пили пиво. Я помнил котов на подоконнике, у одного усики были маленькие, как у Гитлера. Мне казалось, что я слышу собственный голос. Кэтлин дважды была спящей принцессой, уснувшей под действием злых чар возлюбленных. «Знаешь, что говорят соседи-аборигены? – рассказывал мне Гумбольдт. – Говорят, держи бабу в ежовых рукавицах. А я часто думаю о нас с Кэтлин как об Эросе и Психее». Гумбольдт льстил себе. Эрос был прекрасен и вел себя достойно. Но куда подевалось достоинство Гумбольдта? Он отобрал у Кэтлин ее водительские права. Спрятал ключи от машины. Запретил разводить огород, потому что, по его словам, огородничество выражает мещанские устремления горожанина, чей предел мечтаний – деревенский домик. У входа в кухню росло несколько кустов помидоров, но они погибли, когда еноты опрокинули мусорные ящики. «Мы с Кэтлин заняты умственным трудом, – серьезно говорил Гумбольдт. – Кроме того, если мы разведем овощи или цветы, это бросится в глаза». Он опасался ночных налетчиков. Опасался, что куклуксклановцы поставят и подожгут в его дворе крест.