В кузове одной трехтонки на куче узлов Гонтарь заметил Надежду. Что-то невыразимо горестное и страдальческое отражалось на ее побледневшем лице и в потемневших встревоженных глазах. И если бы не такое время, если бы не нужно было спешить, он непременно подошел бы и расспросил, что с нею.

Но сейчас было уже не до сочувствия — город замыкался во вражеское кольцо. И как только отправили последний эшелон, сразу же, под пулеметным обстрелом, тронулась и автоколонна.

Автоколонна выехала за парк, пересекла Капустную балку и вскоре влилась в бурный поток центральной улицы старого города.

Теперь, когда с севера Софиевка была уже отрезана, а с юга заходили вражеские танки, путь для отхода оставлен один — через центральную улицу. И в эту улицу ринулось все: артиллерия, пехота, тягачи, машины — военные и гражданские, мотоциклы, подводы. Все это бурлило, ревело, волнами надвигаясь друг на друга, мешая продвигаться вперед, и немилосердно обстреливалось с земли и с воздуха.

Нет ничего ужаснее отступления. А Запорожье держали до последней возможности, отвоевывая каждый день, каждый час для спасения ценностей индустрии, его удерживали почти до полного окружения, и поэтому отступление было особенно тяжелым.

Когда выбрались за город, стало немного спокойнее — мины сюда не долетали. Движение еще более замедлилось: от дождей земля совсем раскисла, напрямик не проткнешься, а по разбитому, перепаханному танками и изрытому бомбами грейдеру не разгонишься.

Марко Иванович как начальник колонны почти не садился в машину: метался между тягачами, машинами, подводами, пробивая дорогу своей колонне, и сердито мял в пригоршне лохматые усы.

На одной из вынужденных остановок к нему подошел Гонтарь. За время боевой, кипучей жизни на заводе они сдружились, у них было много общего. А сейчас его беспокоила Надежда. Перед расставанием — а он вот-вот, как только выберутся на гору, должен был расстаться с заводскими, расстаться, может быть, навсегда — ему хотелось успокоить Надежду, хотелось ласковым словом хоть немного утешить. Конечно, из деликатности он не решался обратиться прямо к ней — кто знает, что скрывается в женском сердце, — и поэтому осторожно намекнул:

— Чего-то племянница ваша тоскует!

— Эге ж, — с грустью кивнул Марко Иванович. Но вдруг неожиданно оживился. — Слышишь, дочка? — улыбнулся он Надежде. — Иди-ка сюда. Да побыстрее!

Он уже давно пытался развеять печаль племянницы: самому больно было глядеть на нее. И этот намек Гонтаря показался ему подходящим поводом, чтобы ее отвлечь.

— Ты слышишь, вот уже и Петро Степанович беспокоится, не заболела ли.