Вдали, на другом берегу, беспрерывно сверкали молнии, вспыхивали зарева, выхватывая из темноты силуэты доменных башен, линии труб, переплетения воздушных трубопроводов. И Надежда на мгновение забыла, где она. Ей виделся Днепр, виделось Запорожье, виделись могучие огнедышащие берега, а когда от очередной плавки снова багрянились тучи, перед нею уже как бы реально оживал родной завод, а далеко-далеко за выступом кручи угадывалось и сияние Днепрогэса.

И почудилось ей, что стоит она не на берегу зауральской реки, а на взгорье Днепра, совсем близко от плотины, у самой Набережной, где красиво выгибаются ряды тополей, и меж них грациозно высится тополь, который так любовно выхаживали они с Василем и который стал символом их любви.

Но все это только чудилось, только казалось. Днепр был далеко. Он был так далеко — за горами, за беспредельностью степей и лесов, — что даже страшно становилось. Будто туда уже и возврата не будет.

— Ты, я вижу, опять вся там, — неслышно остановилась возле Надежды женщина одного с нею возраста.

Так же, как и Надежда, она в грубых мужских валенках, в рабочей фуфайке, плотно укутанная в шерстяной платок. Подошла и встала рядом, не объясняя, где именно «там», — ведь и так понятно. И не нужно утешающих слов, ибо никакими словами не помочь тому огромному горю, которое больно затронуло и Надежду, глубоко ранило ее душу. Женщина прижалась плечом к Надежде и так же стала смотреть сквозь мглу вдаль, словно тоже переносясь через горы и леса к далекому, никогда не виденному ею Днепру, прежде величественному, чарующему, а теперь обагренному кровью, погруженному во мрак.

Надежда благодарно повернулась к ней. Эта скупая на слова уральская горянка уже одним своим присутствием вызывала чувство облегчения. Есть люди неумеренно щедрые на слова утешения. Как бы ни было велико твое горе, они непременно начнут уверять, что ничего ужасного нет, все пройдет и скоро снова вернутся радость и счастье. Заверяют горячо, хотя в душе вряд ли верят, что заверения их сбудутся. За время войны, за месяцы мучительного неведения о судьбе Василя, Надежда вдоволь наслушалась таких пустопорожних утешений, от которых, как и от холодного равнодушия, не становилось легче.

Груня, или Груша, как любовно называли неразговорчивую девушку, с первой же встречи, еще в тот день, когда автоколонна эвакуированного завода после долгой и нелегкой дороги добралась наконец сюда, тронула Надежду своим искренним участием.

Тогда стояло ненастье. Дождь перемешивался со снегом. Пока доехали, промокли, замерзли так, что зуб на зуб не попадал. Но укрыться под крышей и согреться удалось не сразу. Хоть их и ждали, и жилье заранее приготовили, но дыхание войны опередило автоколонну, ворвалось сюда раньше — дни и ночи принимал город эшелоны эвакуированных и размещал в кварталах зауральских рабочих поселков. Когда прибыли запорожчане, тут уже ни в одном доме не было свободного уголка. Волны эвакуированных захлестнули даже сараи и непригодные для жилья помещения. Клубы, конторы, школы были переоборудованы в госпитали. Почти ежедневно в каждой квартире происходило очередное уплотнение.