А вскоре пошатнулся и другой мостик — между нею и Зиной. Этому уже и Груня была свидетелем. И снова Надежда страдала молча.

Груня утешала ее, возмущалась, что Надежда уж слишком близко принимает к сердцу наглость Ларисы и легкомыслие Зины. Но, возмущаясь, ловила себя на том, что одобряет Надежду и даже восхищается ею. Не каждая, далеко не каждая умеет дорожить дружбой, глубоко переживать утрату подруги. И Груня уже тогда дала себе обет не оставлять Надежду в беде.

И не оставляла. Молодые женщины всюду были вместе. И дома, и на работе. В кино или на собраниях их также видели всегда рядышком. Их и прозвали неразлучными. Частенько слышалось: «Вон неразлучные наши!»

Как-то Надежда надолго задержалась в прорабской: готовила наряды для следующей смены. Груня помогала ей, Неожиданно в дверях появилась секретарша:

— Зайди.

— Куда? — спросила Надежда, хотя хорошо знала куда, если зовут из приемной. По суховатому тону секретарши она поняла, что вызывает не Шафорост, а кто-то другой. Надежда не знала, что возвратился Морозов.

— А все же, кто там? — спросила в приемной.

— Входи, входи.

Неуверенно открыла обитую дерматином дверь и машинально спросила:

— Вы меня звали?

— А, запорожчаночка наша! — Из-за стола встал Морозов и пошел ей навстречу. — Ну покажись, покажись, какой ты тут стала.

За время своего отсутствия Морозов заметно сдал и ростом стал как будто меньше. В припухших глазах, правда, теплились прежние лукавые зайчики, но чем ближе подходил он к Надежде, тем заметнее блекла, угасала та знакомая, многим лукавинка. Казалось, он бросится к Надежде, заключит, как маленькую, в объятия. Но не бросился, не обнял. Молча взял за руки, подвел к стулу, тихо произнес:

— Садись, дочка.

Потом отошел к окну и некоторое время постоял молча.

Жадан никогда не курил в кабинете Морозова. Он даже у себя при посетителях ни за что, бывало, не закурит, не спросив у них разрешения. А тут машинально вынул папиросу, чиркнул спичкой и, с жадностью затягиваясь, дымил, как будто в комнате никого другого не было.

Надежда понимала обоих. Особенно Морозова, который после длительного отсутствия только что вернулся в свой коллектив. Приход Надежды, видимо, разбудил в нем минувшее, еще такое недавнее, незабываемое. Как она впервые пришла к нему в Запорожье, когда за окном еще мирно и могуче дышал завод, пришла с чертежами своих вентиляторов; и как влетела в тот же кабинет в страшные минуты, когда враг прорвался на Хортицу и многие поддались панике; и как потом дни и ночи под бомбами спасали оборудование. Но, наверное, острее всего она пробудила воспоминание о его единственной дочери Лене, оставшейся там, в тылу врага. Ведь не случайно же он назвал сейчас Надежду дочкой. Она едва сдержалась, чтобы не разрыдаться.