— Ну что же, дружочки, — откашливаясь, обратился Морозов к ней и Жадану. Словом «дружочки» он всегда, бывало, обращался к самым близким своим друзьям. — Давайте, пожалуй, чайку попьем.

— Нет, благодарю, Степан Лукьянович, — встал Жадан. — Мне в горком пора. Прости, что надымил.

— Тогда не медли. Не то и я начну цыганить у тебя папиросу, — усмехнулся Морозов. И, когда тот ушел, вынул из тумбочки термос, две чашки и кулек мелких румяных баранок.

— Ну, а мы почаевничаем, — принялся он хлопотать у стола. — Помнишь, как в Запорожье, бывало? С рислингом! Впрочем, у нас, кажется, и тут найдется, — Он снова нагнулся к тумбочке и воинственно поднял еще не раскупоренную бутылку, — Вишь, какой трофей!

Надежда поднялась со стула.

— Что, тоже куда-то спешишь?

— Простите, Степан Лукьянович. Если я сейчас вам не нужна…

— А-а, там, видно, подружка ждет?

— Да, — призналась Надежда. — И мне неловко ее задерживать. Она всегда меня ждет.

— А мы ее тоже в компанию. Как ее, Груней звать?

И он попросил секретаршу позвать Груню.

Надежда поняла, что Морозову уже многое известно из того, что тут происходило без него, даже о ее дружбе с уралкой он осведомлен. Видимо, знал и о крутом поведении Шафороста, но речи о нем не заводил. Словно бы тот и не существовал вовсе. Лишь когда заговорили о лесе, поступавшем из лагеря, он как бы невзначай обмолвился о начальниках и подчиненных. Чувствовалось, что именно об этом говорили они с Жаданом до ее прихода. И теперь, задумавшись, он как бы продолжал разговор:

— Нет начальников всезнающих. Нет. А тот, кто думает, что он всеведущ, непременно споткнется. Только тот видит далеко, кто умеет видеть близко.

Между тем вошла Груня. Надежда побаивалась, что подруга будет держаться перед директором смущенно и робко. Но та вошла спокойно, непринужденно, оказывая подобающее уважение начальнику и нисколько не роняя собственного достоинства.

— Здравствуйте, — остановилась она, не доходя до стола. — Мне передали, что вы вызывали меня.

Морозову понравилась простота и непринужденность Груни.

— Вон вы какая! Я уже слышал много похвального о вашей бригаде. А теперь вижу, что у такого бригадира и не может быть иначе.

Груня смутилась. И это тоже понравилось Морозову.

— Присаживайтесь. Будем пить чай! Будь ласка![2] Будь ласка! — хлопотал он теперь уже возле двоих, подвигая каждой то сахар, то баранки, и украинское «будь ласка», давно полюбившееся ему, звучало в устах этого русского человека как-то особенно мягко и благозвучно, одаривая женщин теплом. — Будь ласка! Угощайтесь баранками. Московские! — И сокрушенно добавил: — Теперь это редкий деликатес.