Отъезд Жадана на фронт, да еще такой внезапный, опечалил многих. Ни по ком еще не горевали так. Морозов ходил молчаливый, грустный. Шафорост стал каким-то сумрачным, словно бы и он тосковал по уехавшему товарищу. Однако ему мало кто верил. В его печали видели досаду, что вместе с Жаданом не забрали с завода и Морозова, которого уже было вызвали в наркомат, чтобы направить на другую работу, но почему-то вернули обратно.

Надежда все это видела. Обстоятельства, условия, в которых она жила и работала, подсказали ей, что на людей, особенно на тех, кого жизнь сделала руководителями, надо смотреть не поверхностно, а глубоко и оценивать их по делам. Прошла пора слепого подчинения авторитетам. Пережила она разочарование в Шафоросте, который некогда прямо-таки обворожил своими взлетами, популярностью, на которого она молилась. Теперь она думала, почему такой человек, поднявшись на вершину славы, пренебрегает тем, кто ему помог? Шафорост позорил Страшка, который первым его приголубил, когда он был еще подручным; добился, чтобы не возвращали главинжа Додика, помогшего ему стать лауреатом; рад был избавиться от Морозова, так радушно принявшего его в свое время на заводе; и, наконец, как через труп, переступил через дружбу с Жаданом. Почему так бывает: чем больше иному человеку славы, тем злее он стремится к ней.

С этим «почему» Надежда не раз обращалась к дяде. Она хорошо знала его отношение к Шафоросту. Но тот, верный своим принципам воспитания, избегал прямого ответа. «Сама, дочка, приглядывайся к людям. Своими глазами, своим умом меряй». Сегодня же, когда они возвращались домой, он сам под впечатлением расставания с Жаданом бросил в адрес Шафороста:

— Вот стерва, еще и печалью прикрылся! А сам рад бы всех неугодных разогнать.

И Надежда опять пристала:

— Ну почему так, дядюшка? Вот вы бывалый человек. Еще старое видели. На себе господский гнев испытали. Революцию делали, чтобы человек не стоял над человеком. Шафорост ведь из своих. И ничего не скажешь — с талантом человек! Почему же он такой?

— Эге ж! — пробурчал Марко Иванович. — Эге ж… Бывает, дочка, что и талантом одарен, а совестью обделен. А где жидковато с совестью, там подлость верховодит. — Гулко кашлянув после крепкой махорки, он задумчиво добавил: — И воевать с такими нелегко. Труднее, чем было с буржуями. Тех хоть видно, те не скрывались. А этот и за Советскую власть, и за коммунизм, только за такой, чтобы ему тепленько было, а все остальные пускай хоть вымерзнут. — И, снова зачадив толстенной самокруткой, уже гневно бросил: — Опять спросишь «почему?». Равнодушных еще много! Равнодушных! А я так рассуждаю, кто видит подлость и равнодушен к ней, тот и сам подленький.