Мелкий нудный дождик помешал прогулке верхом, однако приятной компенсацией стал прибывший из Лондона большой ящик с восхитительными вещами, заказанными Грандкортом. Миссис Дэвилоу разложила их на столах, и Гвендолин, предвкушая удовольствия будущей жизни, с озорной улыбкой спросила:

– Почему завтра – единственный свободный день?

– Потому что послезавтра открывается охота, – ответил Грандкорт.

– А потом?

– Потом мне придется отлучиться, но я постараюсь управиться за два дня.

Заметив, что невеста переменилась в лице, Грандкорт накрыл ее руку своей ладонью.

– Вы возражаете против моего отъезда?

– Возражать не имеет смысла, – холодно ответила Гвендолин, изо всех сил стараясь справиться с искушением признаться, что догадывается, куда он едет и к кому.

– Имеет смысл, – возразил Грандкорт, сжимая ее ладонь. – Я отложу поездку и проведу в дороге ночь, чтобы отсутствовать только один день. – Он вообразил, что знает причину внезапной смены ее настроения, и в этот момент невеста предстала в его глазах особенно обворожительной.

– В таком случае не откладывайте, а лучше сразу отправляйтесь в ночь, – заявила Гвендолин, чувствуя, что имеет над ним власть, и находя в этом небольшую отдушину для раздражения.

– Значит, вы приедете завтра в Диплоу?

– О да, если хотите, – ответила Гвендолин громко, тоном небрежного согласия, не замечая, что Грандкорт удерживает ее руку в своей.

– Как вы командуете нами, бедными мужчинами! – проговорил он, понизив голос. – Нам всегда приходится страдать.

– Неужели вы всегда страдаете от женщин? – наивно удивилась Гвендолин, желая, чтобы избитая шутка в данном случае оказалась правдой: тогда она убедилась бы, что миссис Глэшер более виновна в своем несчастье, чем Грандкорт.

– Да. Разве вы так же добры ко мне, как я к вам? – осведомился Грандкорт, глядя ей в глаза.

Осознав справедливость его слов и почувствовав себя побежденной, Гвендолин испытала потрясение. Ей казалось, что она согласилась сесть в колесницу, где поводья держит другой, а спрыгнуть на глазах у всех не имела сил. Гвендолин дала согласие сознательно, а все сказанное лишь подтвердило бы ее выбор. Право на объяснение было потеряно. Единственное, что оставалось, это приспособиться, чтобы укоры совести терзали не столь мучительно. Внутренне вздрогнув, она решительно изменила направление мыслей и после недолгого молчания неожиданно улыбнулась и сказала:

– Если бы я проявила к вам такую же щедрость, как вы ко мне, ваша доброта уже не казалась бы такой грандиозной.

– Значит, я не вправе просить ни единого поцелуя, – заключил Грандкорт, готовый заплатить высокую цену за этот новый вид ухаживания.