– Милое дитя, почему ты об этом думаешь?

– Почему? – горячо повторила Гвендолин, садясь в постели. – Разве дети не имеют права сердиться на родителей? Как они могут повлиять на их решение жениться или не жениться?

Произнеся эти слова, Гвендолин вспыхнула и упала на подушку – не столько от запоздалого чувства, что мать может подумать, будто дочь упрекает ее за второй брак, сколько от осознания, что вынесла приговор собственному браку.

Разговор оборвался. Пока не сморил сон, Гвендолин боролась с доводами против предстоящего замужества – доводами, теперь подступившими с новой силой, неожиданно отражаясь в истории человека, имевшего с ней какую-то таинственную близость. Характерно, что среди множества сомнений ни разу не встал вопрос о том, что она приняла предложение Грандкорта как от человека, за которого ей было удобно выйти замуж, но ни в малейшей степени не как от человека, с которым будет связана супружеским долгом. Конечно, взгляды и рассуждения Гвендолин отличались незрелостью, но множество жизненных трудностей и испытаний настигают нас исключительно из-за незрелости. Чтобы судить мудро, необходимо понимать, как видят обстоятельства те, кто мудростью не обладает. Именно такое ви́дение и формирует значительную часть мировой истории.

Утром Гвендолин ожидало двойное волнение. Во-первых, она собиралась на охоту, вопреки всем правилам светских приличий. К счастью, выяснилось, что миссис Торрингтон согласилась сопровождать молодую леди. Во-вторых, она мечтала о новой встрече с Дерондой, интерес к которому до такой степени обострился, что Гвендолин надеялась увидеть в его внешности нечто новое, не замеченное прежде, как это случается с признанными знаменитостями.

Что с ним будет? Какая жизнь ожидает человека, о котором говорят «ничего значительного»? А ведь если бы обстоятельства сложились иначе, он был бы таким же значительным, как Грандкорт. Больше того (воображение неизбежно вело в этом направлении): смог бы получить те поместья, которые предстояло получить Грандкорту. А теперь скорее всего Деронда увидит ее хозяйкой Аббатства и обладательницей того титула, который мог бы принадлежать его жене. Эти мысли дали Гвендолин новый поворот в самопознании. Она, чья бесспорная привычка заключалась в том, чтобы брать лучшее из всего, что предлагалось, увидела совсем другое положение: благоволившая ей судьба жестоко преследовала других. В ее воображении Деронда занял место рядом с миссис Глэшер и ее детьми, перед которыми она чувствовала себя виноватой – она, прежде считавшая всех виноватыми перед собой. Возможно, и Деронда думал так же. Мог ли он знать о миссис Глэшер? А если знал, то презирал ли Гвендолин за брак с Грандкортом? Но нет, вряд ли до него дошли слухи. Мнение этого человека относительно ее поступка казалось столь же важным, как мнение Клезмера об ее актерском даре. Однако противостоять осуждению брака было легче, поскольку нам проще оправдать собственное поведение, чем поразить других талантом. Однако Гвендолин нашла способ примириться с собой, мысленно спросив: «Разве я могу чем-то помочь там, где плохо поступили другие люди? Даже если я внезапно заявлю, что отказываюсь выйти замуж за мистера Грандкорта, ничего не изменится». Разумеется, о подобном заявлении не могло быть и речи. Кони неумолимо мчались вперед, увлекая колесницу, в которую она поднялась по собственной воле.