Половой инстинкт — это иго, которым мы, фон Иохеры, впряжены в триумфальную колесницу Медузы, и возить нам ее не перевозить, если ты, Христофер, не «разрешишь» нас от проклятого ярма.
Ибо мы, «рождие», только женаты, но не «сопряжены», ты же, единственный, хоть и холост, а в «супружестве» состоишь; потому-то и «окоченел», сподобившись великого герметического хлада, ну а нам уж, видно, на роду написано остаться теплыми...
Понял ли ты меня, Христофер?
Я вскочил и обеими руками крепко сжал отцовскую руку; его просиявшие глаза сказали мне:
Наступил день Вознесения Пресвятой Девы Марии; ровно тридцать два года назад мое новорожденное тело нашли на пороге храмовых врат.
Вновь, как когда-то, в лихорадке, после плавания с Офелией к потустороннему берегу, среди ночи по всему дому захлопали двери, я прислушался и узнал шаги отца — он поднялся по лестнице и вошел в свою комнату...
Моих ноздрей коснулся запах горящего воска и каких-то курений, в которых мне был знаком лишь аромат тлеющего лавра.
Прошло, наверное, не менее часа, когда отцовский голос тихо позвал меня.
Охваченный внезапной тревогой, я бросился к нему в комнату — и застыл на пороге при виде неестественно бледного
лица, изборожденного резкими глубокими морщинами: вот и
Прямой и неподвижный барон фон Иохер стоял, прижавшись спиной к стене, явно не доверяя своим слабеющим ногам.
Весь его облик был настолько необычен, что мне на мгновение почудилось, будто предо мной не мой отец, а кто-то другой: длинная, белоснежная мантия величественными складками ниспадала до самого пола, червонная золотая цепь препоясывала чресла, а на ней грозно багровел обнаженный меч...
Так вот зачем он ходил на нижний этаж!
Стол, покрытый чистейшим полотном, был пуст — лишь несколько канделябров с горящими свечами да курильница...
Барон закашлялся и, пытаясь совладать со своим дыханием, покачнулся; я подбежал к нему, хотел его поддержать, но он отстранил меня:
— Ты слышишь, Христофер, они пришли?
Я прислушался — в доме царила мертвая тишина...
— Ты видишь, Христофер, как распахнулись двери?