все более соблазнительными, откровенными и бесстыдными... Это уже агония, ибо, сознавая тщету своих ухищрений, она неудержимо скатывается в жалкую арлекинаду обычной уличной шлюхи...

А потом настали мир и тишина, ясные и недвижные, сияли на небосклоне звезды. Однако, осмотревшись, я вздрогнул, так как обнаружил себя почти на пороге маленькой дверки, пробитой в крепостной стене, по ту сторону которой извилистая тропинка обрывалась в чужую и враждебную ночь.

Тут только до меня дошло, как далеко заманил меня призрак: еще шаг — и я переступил бы границу, отделявшую, по словам Теодора Гертнера, мир Эльзбетштейна от мира Исаис Черной. Лишь в самый последний момент Бафомет удержал и спас меня от вечной погибели... Хвала Всевышнему, я показал себя достойным Его милости!..

И вновь рядом со мной Теодор Гертнер, теперь он называет меня «брат».

Триумф от сознания одержанной победы еще кружит мне голову, но я вполне отдаю себе отчет в происходящем. Каким-то внутренним, сокровенным зрением вижу протянувшуюся золотую цепь сотканных из света существ; два звена расцепляются, чтобы включить меня, новое звено. Я отчетливо понимаю, что это не какой-нибудь символический псевдоритуал, который, будучи жалким, мертвым отражением неведомых людям реалий, исполняется членами тайных обществ как «мистерия», а совершенно реальное, непосредственное и животворящее «подключение» к миру иному... «Отныне и вовек ты, Джон Ди, зван, призван и включен!» — мерно и невозмутимо отстукивает метроном моего пульса...

— Ты, стоящий вертикально, раскинь руки в стороны!

Я застываю, словно распятый на невидимом кресте. И тут же слева и справа мои пальцы сплетаются с пальцами моих соседей, и от уверенного сознания того, что наша цепь нерушима, меня переполняет счастливый восторг. Ведь теперь я, как каждое звено этой цепи, неуязвим, ибо, какой бы силы удар на меня ни обрушился, его разделят со мной все сочленения, таким образом, разделенная тысячекратно, гасится сила любого удара, любого несчастья, любого яда из мира людей и из мира демонов...

Блаженный покой, рожденный сознанием твердой почвы под ногами и чувством братской сопричастности, еще течет через меня полноводным потоком, заставляя холодеть от счастья, а чей-то голос в зале восклицает:

— Сбрось свои дорожные одежды, странник!

Я с радостью повинуюсь. Подобно окалине, спадают с меня одежды, опаленные пожаром моей земной обители. Подобно окалине... Легкий озноб понимания: так в конце странствия усталый путник сбрасывает с себя дорожную одежду, не важно, откуда и куда вели эти дороги! Как окалина, осыпалось и платье княгини Шотокалунгиной...