И Теодор Гертнер быстро отвернулся. И хотя вторая часть фразы была сказана подчеркнуто будничным, даже безразличным тоном, темная тень прошла через мою душу.

А мой друг увлек меня в старинный парк между замком и внешней крепостной стеной.

И снова как будто сама вечность взглянула на меня — панорама залитой солнечным светом плодоносной долины с серебряной лентой реки... Так уж создана человеческая память, и всем нам, конечно, знакомо это сиротливое ощущение, когда какой-нибудь ландшафт, мимолетный жест или случайно оброненная фраза вдруг отдается в нас оглушительным, многократно усиленным эхом: это мы уже однажды видели, слышали, переживали — и намного интенсивнее, ярче, полнее...

Невольно я сжимаю руку Теодора Гертнера и восклицаю:

— Это мортлейкский замок, такой, каким я его видел в угольном кристалле, и все же — это он и не он! Ибо Мортлейк лишь просвечивает сквозь Эльзбетштейн, сквозь эти руины над рекой, хозяином которых являешься ты... Да и ты тоже не толь ко Теодор Гертнер, но и...

Дружески улыбаясь, он прижимает палец к губам и ведет меня назад.

Мы снова в башне, тут мой провожатый покидает меня. Как долго я оставался один? Нет, не знаю, даже представить себе не могу. Сейчас мне кажется, что именно тогда, в той странной временной каверне, моя нога каким-то непонятным образом ступила на сушу, на твердую землю родины, которой я не видел века.

Время скользило куда-то мимо, казалось, оно не имело ко мне никакого отношения. Вновь появился Гертнер. Смену суток я заметил позднее, когда магический круговорот нашего разговора проходил то под знаком Солнца, то под знаком Луны и

восковые свечи бросали длинные тени на высокие, загадочно расплывающиеся в полумраке стены...

Должно быть, на Эльзбетштейн в третий раз сошли вечерние сумерки, когда Теодор Гертнер вдруг оборвал плавное, неторопливое течение нашей беседы и как бы между прочим, словно речь шла о каком-то пустяковом, совсем незначительном деле, обронил:

— Ну а теперь пора. Готовься.

Я вздрогнул. Неопределенный ужас гигантской тенью метнулся в моей душе.

   — Ты хочешь сказать... это значит... — беспомощно залепетал я.

   — Трех таких дней даже Самсону было достаточно, чтобы отрастить свои отрезанные волосы. Загляни в себя! Твоя сила с тобой!

Под долгим, твердым взглядом Теодора Гертнера во мне быстро растет какое-то чудесное, уверенное спокойствие. Почти бессознательно следую я его призыву — закрываю глаза и сосредоточиваюсь... Надо мной парит Бафомет, и белое, холодное сиянье карбункула нисходит на меня...

Мое спокойствие мгновенно кристаллизуется в несокрушимый монолит; теперь, преисполнившись каким-то поистине неисчерпаемым смирением, я приемлю все, что уготовано мне судьбой: буду ли вознесен к желанной победе или низвергнут пред взором бессмертных в бездну.