Лил проливной дождь. У водосточной трубы под хлещущей струей Иванов вымыл руки, лицо. Пройдя пешком по пустынной Мясницкой, он, весь вымокший, добрался до Лубянки и решительно, чтобы не передумать, вошел в бюро пропусков ВЧК.

Иванов заглянул в окошечко, освещенное свечным огарком, и сказал коротко остриженной барышне, что приехал с фронта и хочет видеть товарища Дзержинского.

— Зачем? — коротко спросила барышня.

— Я был по ошибке приговорен к расстрелу, бежал из-под стражи и вот приехал, чтобы товарищ Дзержинский разобрался в моем деле.

— Что, что? — переспросила барышня.

Иванов рассказал более подробно и более спокойно.

— Подождите немножко.

Барышня закрыла окошечко, и механик слышал, как она куда-то звонила, что-то настойчиво объясняла, после чего окошечко снова открылось.

Барышня сказала:

— Ваши документы…

— Нет у меня никаких документов, все отобрал следователь.

— Без документов я не имею права выписать пропуск… Впрочем, подождите… Фамилия ваша как?

Минут через десять, показавшихся Иванову вечностью, барышня вернулась вместе с военный в накинутой на плечи шинели.

— Пойдемте, я проведу вас к Феликсу Эдмундовичу… Я уже доложил ему о вашей просьбе. Только, пожалуйста, говорите с ним покороче. Он очень занят.

Они поднялись по лестнице на третий этаж, прошли несколько длинных, плохо освещенных коридоров и оказались у двери с маленькой табличкой, на которой было написано «Председатель ВЧК».

Военный толкнул дверь, и механик вместе с ним вошел в пустую приемную, уставленную фикусами. Раскрылась обитая клеенкой дверь, и из нее, покашливая в седые усы, вышел, опираясь на суковатую палку, высокий худой человек.

— Приговор отменил! — по-волжски окая, взволнованно сказал он, пожал военному руку. — Спасибо вам за хлопоты и беспокойство.

Худой человек вышел. Военный скрылся за дверью, но не прошло и минуты, как он вернулся и, показывая глазами на дверь, тихо сказал Иванову:

— Идите! Да идите же, что вы стоите!

В противоположном конце комнаты за столом с лампой под зеленым абажуром, отбрасывающей свет на букет астр, поставленных в жардиньерку, сидел Дзержинский. На нем была аккуратная гимнастерка. Оторвав глаза от бумаги, он поднял желтое продолговатое лицо с острой бородкой, встал. Ярко блеснул орден Красного Знамени на его впалой груди.