— Пакет отвезете командующему Тринадцатой армией. Вы снова вступите в командование своим полком.

XXXII

XXXII

Осужденных расстреливали ночью. Шесть человек сами для себя рыли могилу. И, хотя разговор мог отвлечь от страшного дела, все работали молча. Никто не думал о будущем, для них уже не существующем, думали о прошлом, о детстве, о женщинах, о солнце, которое не придется больше увидеть. Вся жизнь с ее невзгодами и горем, с радостью и печалями проносилась перед глазами как торжественный светлый праздник. Мягкая, влажная земля, словно подушка, сохранившая запах слез, сберегала пресный запах дождя.

«Хорошо бы прислониться к земле щекой и лежать так целую вечность, слушать, как шелестит трава; быть цветком, на который прохожий человек даже не вскинет глаз, дружить с пчелами и не знать, что такое кровь, что такое тяжелый бандитский обрез», — так думал Микола Федорец.

Кулак Тихоненко, вдыхая винный запах взрыхленной почвы, бормотал:

— Пройтись бы по этой земле с плугом. Ничего больше не хочу перед смертью. — Он помолчал немного, вытирая рукавом рубахи вспотевший лоб. — Жалею, сына нет у меня. Кто отомстит за кровь мою? Девчонка есть, а вот сына бог не дал.

— Э, э, поторапливайся, хлопцы! — Командир полувзвода бросил чадный окурок, растоптал его сапогом, подошел к яме, заглянул внутрь. — Пожалуй, хватит копать, яма глубокая. Ну, становись, ребята… Спать чертовски хочется.

Командир безучастно зевнул, прикрывая усы ладонью. Потом подошел к Федорцу, тяжелой рукой поднял его подбородок, заглянул в глаза, покачал головой.

— Эх, хлопцы, хлопцы! Сеять бы вам жито, ухаживать за скотиной, жен и детву кохать, а вы полезли в банду, грабили, убивали, баб чужих сильничали. А через вас и нам руки марать приходится. — Он помолчал немного. — Может, курить кто хочет? Кури, табачок пайковый, бесплатный. — Из кармана шинели он достал пригоршню махорки.

— Спасибо, комиссар, по дороге в рай курева не потребуется, — проговорил Тихоненко, голос его сорвался. — Кажется, копал бы эту проклятую яму день и ночь, день и ночь… до самой воды…

Человеческая речь пробудила Федорца, убаюканного думами о прошлом. Говорят о смерти. Значит, всему конец. Не красоваться ему больше в кожаном, рипливом седле, не смущать девчат бархатными своими бровями, не купаться на зорьке в быстрых водах Днепра, не ставить под рождество вишневые ветки в бутылках с водой, не расстреливать коммунистов и незаможников. Как говорил батько Махно: осталось помереть — и только.

— Ну, становись ребята, будем кончать обедню, — сказал командир и отошел в сторону.