— Мама! Что с тобой? Мама!

Не просыпаясь, она замолкала, а я уже не могла уснуть и слушала, как замирает в воздухе звук ее рыданий.

Утром она никогда не помнила, что ей снилось.

— Неужели я кричала? И плакала? Господи, да что это со мной!

Какую разную жизнь я прожила с матерью! Какой разной я ее помню. Жизнь или мать? И жизнь, и мать.

…Пахнущая морозом, только что с улицы, она снимает в коридоре свои фетровые боты. Совершенно не помню, какое было пальто или там шапка, — помню только боты. Может быть, потому, что они поехали с нами в эвакуацию и служили еще долго и всегда было много хлопот, как уберечь их летом от моли.

— Моль может съесть фетр, — озабоченно говорила мама, — где бы достать нафталин?

Это слово — «нафталин» — казалось мне ужасно довоенным. Вообще было много довоенных слов. Например, «Какао-шуа». Так назывались конфеты. А мороженое? Разве это слово не возвращало на улицу, где мы когда-то жили?

Улица, пыльная, жаркая от солнца, на углу — магазин. В доме никто не говорит: «Иду в магазин». Говорят: «Иду на угол». У магазина — лоточница с синим лотком, на лотке — мороженое. Круглое, в круглых вафлях. За этот холодный сладкий кругляш отдал бы, кажется, все на свете. Но «всего на свете» еще так мало! Что там удалось скопить к девяти годам?

— Хочешь, возьми мои фантики…

— Не-е!

— А целлулоидный мячик!

— Не-е!

Напротив, в длинном одноэтажном доме, — военная казарма. Возле нее мальчишки с нашего двора. Они льнут к окнам, заглядывают в щели ворот. Я вижу их спины: Тема, Андрейка, Паша, Матвей и два брата — Витек и Васек. Короткие слова команд звенят в головах, воздух казармы першит в горле.

Ах, как скоро все начнется, как скоро!

Первыми уйдут Витек и Тема — старшие. Потом Матвей и Андрейка. И Паша успеет на войну. На самый конец, но успеет. И останется там навсегда. Как и первые четверо.

Я узнаю об этом позже, гораздо позже, чем все случится. Да и случится это еще не скоро, то есть скоро, очень скоро, но еще не сейчас. Сейчас улица залита солнцем, лето, июнь, круглое мороженое в круглых вафлях — завтра мы уезжаем на дачу. От острого чувства разлуки обостряется зрение. Вот почему так ясен в памяти этот день.

— Мы завтра уезжаем.