— Редактор просил срочно зайти, как придете, — встретили его сотрудники. Они смотрели с сочувствием.

«Ну что ж, цезарю — цезарево», — подумал Потехин, а вслух сказал:

— Сейчас я вас удивлю, ребята. Машка моя выходит, за кого бы вы думали?

— За Печеночкина, — сказали сотрудники.

— Откуда вы… — начал было Потехин, но вовремя вспомнил, как сам не раз говорил, что ложа прессы знает все.

— Ну-с, — церемонно начал редактор, усаживая Потехина в кресло против своего стола. — Опять проиграли? Вы знаете, есть мнение, что в этом виноваты вы.

«Машка! — мелькнуло в мозгу. — И этот знает!»

— Зачем вы продолжали писать о команде в превосходных степенях, трубить, так сказать, в фанфары, вместо того чтобы сигнализировать о недостаточно высоком моральном духе, о просчетах и промахах?

Потехин молчал.

— Страдает кто? — произнес редактор, и в голосе его зазвучал металл отнюдь не благородного свойства. — Страдает город, его престиж, его лицо. Они не имеют права проигрывать!

— Но это же игра. У игры есть свои законы, — слабо возразил Юлий Викторович.

— Игра? — громко, так, что услышали в приемной, переспросил редактор. — И это говорите мне вы? Заведующий спортивным отделом?

Потехин понял, что он уже не заведующий. «И черт с ним!» — подумал он, и вдруг стало легко, как в детстве, когда они, преданно чтившие игру послевоенные мальчишки, правдами и неправдами пробирались на стадион, понятия не имея ни о ложе прессы, ни о престиже и ни о чем прочем.

Был стадион — зеленый овал под синим небом, сетка ворот и мяч, круглый, как солнце! А все остальное не имело значения.

ВСЕ ХОРОШО

ВСЕ ХОРОШО

— Семьсот рублей? Да ты с ума сошла! Откуда у меня сейчас такие деньги?

Он помнит, что было после того, как он это сказал. Алька плакала в своей комнате, дверь закрыла неплотно, должно быть, чтобы слышали, как плачет. Жена ходила по квартире, осуждающе поджав губы. Он был уверен: осуждает Альку. Оказалось — его.