— Конечно, девочке обидно. Все вокруг в дубленках, в кожаных пальто, а она как бесприданница.

После «бесприданницы» он взорвался, кричал:

— Я что, по-твоему, воровать должен? Воровать?

На фабрике, чтобы успокоиться, пошел по цехам. Пошел один, постепенно обрастая свитой. Неделя, как он на фабрике, а будто и не уходил отсюда — все помнит.

— Фурнитуру не завезли! — кричал ему, перекрывая затяжные машины, начальник десятого цеха. — Вечером станем! На эту смену наскребли кое-как, а вечером непременно станем!

В закройном мерно стучали прессы, было светло, чисто. Он и раньше любил закройный, его простор, тонкий сладковатый запах кожи. В вырубочном кожа пахла грубо, по цеху гуляли сквозняки, здесь его всегда охватывало чувство вины, и он редко бывал в вырубочном.

Начальник закройного Серов («Вот кто не изменился, — подумал Марат Васильевич, — разве что полысел слегка») шел навстречу по широкому пролету между прессами. Должно быть, кто-то уже сказал ему, что новый главный инженер обходит производство.

— Ну, как? — спросил, протягивая руку Серову, Марат Васильевич. — Довольны?

— Во! — Серов поднял вверх большой палец. — То, что надо! — Он подошел к одному из прессов, взял в руки кусок гладкой, матово поблескивающей синей кожи, протянул главному инженеру: — То, что надо!

Марат Васильевич (это он «выбил» через главк импортное французское шевро), так же как Серов, растянул кожу, помял в пальцах, положил обратно на пресс.

— Нравится? — спросил Марат Васильевич закройщицу и только тут взглянул на нее.

Из-под низко повязанной косынки ее глаза смотрели насмешливо, не пропуская к себе. Лида?! Женщина выключила пресс.

— Еще бы не нравится, — сказала она. — Мягкая, как масло. Только ведь мало ее. Что там привезли? Слезы! Плана не дадим.

Она снова включила пресс, считая, видимо, что разговор окончен.

— Это Лида Михайлова? — спросил потом у Серова Марат Васильевич. — Что-то я не сразу узнал ее.

— Она недавно из декрета. Ребенок у нее умер при родах…

На оперативке, слушая, как Серов докладывает генеральному, Марат Васильевич снова вспомнил Лиду, ее насмешливый взгляд, не пропускающий туда, где было горе. Как изменилась, подумал он, совсем другая.

Трамвай шел тяжело, толчками. Сумка оттягивала руку. Сколько раз давала себе слово ехать с работы налегке, ничего не покупать, и опять не выдержала: в столовой продавали клубничный джем — как не взять? Эта привычка тащить в дом осталась, хоть никакого дома уже нет. На что ей, в самом деле, клубничный джем?

Когда была беременная, старалась есть все самое полезное, вкусное, ни в чем себе не отказывала, потому что — не для себя. Ешь, не таскай тяжелого, ходи гулять перед сном… Все выполняла. А теперь никому не нужно, чтобы гуляла, чтобы ела, чтобы не таскала тяжелого. Никому ничего не нужно.