А однажды случилось невообразимое. Дочь, как всегда, пришла домой поздно, и не одна. Юлий Викторович уже спал, но жена растолкала его и, не в силах вымолвить ни слова, только тыкала пальцем в стенку, за которой слышались звуки мужских шагов.

— Ты должен, ты должен, — выговорила она наконец. — Ты должен пойти и что-нибудь сделать!

— Что я могу сделать? — обескураженно возразил Юлий Викторович. — В конце концов ей двадцать лет. В ее годы ее бабушка, моя мать, уже родила меня.

Но это было слабым утешением для жены, и она всю ночь проплакала, уткнувшись в подушку.

Юлий Викторович тоже не спал от сознания, что ночью в комнате дочери — чужой человек.

— А он мне не чужой! — дерзко сказала Машка, когда наутро родители потребовали объяснения. — Вот он вернется, и мы поженимся.

— Откуда вернется? — спросил Юлий Викторович. — Он что, в армии еще не служил?

— При чем тут армия? — неопределенно ответила Машка.

Зимой наступило затишье после футбольной бури. Или скорей — перед футбольной бурей, потому что начинать сезон в ранге чемпионов — это что-нибудь да значит.

Что это значит — никто в городе не знал.

Юлий Викторович Потехин, как человек во всех отношениях опытный, предвидел неприятности.

— Тут как ни поверни, — жаловался он Никифорову, — окажешься в дураках.

— Да что тебя мучает? — беспечно говорил драматург. — Ведь выиграли же!

— На всю жизнь, что ли, выиграли? А как начнем проигрывать?

— Ну и что? Законы игры: если никогда не проигрывать, кто же станет выигрывать?

Потехин недовольно морщился.

— Опять ты со своей игрой! Тут уж не игрой пахнет.

— Почему вы так скупо пишете о команде? — спросил, вызвав Потехина к себе в кабинет, главный редактор. — Не слышу звона фанфар!

— Может быть, не надо больше фанфар? — высказал предположение Потехин.