Приятное тепло разлилось по телу, залепило глаза. Лукас заморгал, словно от солнца, и проснулся.

В деревне кто-то кричал, лаяли собаки. Изредка раздавалось душераздирающее завывание Прунце Француза.

Лукас вытер ладонью лицо, мокрое от слез. Сам не знает, сколько времени просидел он в оцепенении, не в силах стряхнуть впечатление от сна. Но вот где-то над головой раздался знакомый женский голос. Ему ответил мужской. Лукас прижал ладонь к доске и изо всех сил провел по ней рукой. Занозы глубоко впились в кожу. Нет, он не спал. Оба голоса шли из-под стрехи, с чердака хлева. Гулкие, приглушенные, но настолько отчетливые, что можно было разобрать каждое слово.

— Чего остался с этим дураком? — спросила Морта. — Мог же вместе с Шилейкой утащиться.

— Неужто выгонишь гостя, Мортяле? Чем я виноват, что он не такой понятливый, как твой Римша.

— Дразнил, дразнил, как собаку. Полетел по деревне с воем. Не нравятся мне твои шутки, Мотеюс. Чего насел на Толейкиса? Может, ты один от него плачешь?

— Перестань, Мортяле, довольно. Будь добра со своим стариком в этот вечер. Оба мы одинаковые сиротки. Прижимайся поближе… ну, и… Прижмешься к своему Мотеюсу, лапонька, или не прижмешься?

— У тебя только это в голове. Не лезь. — Тишина. Потом снова голос Морты: — Почему не живешь, как люди? Чего воюешь со всей деревней? Что завоюешь?

— Не воюю, Мортяле, от собак защищаюсь.

— Защищаешься… — Глубокий вздох, снова тишина, а потом глуховатый голос: — А чего тебя милиция тягала? Других на месте допросили и отпустили, а тебя целых три раза…

Над головой крякнули, замычали.

— У бабы ума, что у той куры. Тягали! Не будь я Лапинас, не тягали бы. Хотят перед людьми оклеветать, унизить. Неужто еще Толейкиса не раскусила?

— Ты точил зуб на Гайгаласа, и он сгорел… Ясно, как божий день…

— То-то и оно, что божий день! Царь царей покарал…

— Бога призываешь, а с чертом под ручку ходишь. Мотеюс, Мотеюс, у меня сердце дрожит.

— Мортяле, ну зачем, лапонька? Молодые уж улеглись, нам бы тоже не мешало…

— Кыш! — Хлопок, шуршание. И снова голос. Прядется медленно. Суровый, как пакляная нить: — Жаднюга ты, Мотеюс. Работа на мельнице хорошая. Года могла бы в городе устроиться. Думаешь, Толейкис не отпустил бы из колхоза, не вошел бы в положение? Могли бы жить мирно, других не задевать, и нас бы не задевали. Сидели бы сейчас на свадьбе у Бируте… Был бы ты другой, Тадас на тебя бы не наскакивал и Бируте бы добрей была. Такая пара! Чужие радуются, а ты, родной отец, завидуешь счастью своего ребенка. А как ладно все по деревне проводили! Какой большой поезд! Посадили в машину будто королевну. Венки, цветы, музыка… Боже, боже…