Жалобная улыбка исказила лицо. Он встал, оглядел избушку, будто уезжающий жилец, проверяя в последний раз, не забыл ли чего. Нет, ничего не оставляет, о чем бы стоило пожалеть. Можно в путь. Может, и не ладно получится, но он не виноват в этом. Старался жить честно, по правде. Никого не обидел, может, только зайца или дичь застрелил (да и в этом вины нет, не для забавы, на мясо), никому не желал зла. Терпел врага одинаково с другом. Не доносил, не клеветал, на чужое добро не зарился. А если корзину там колхозной свеклы, охапку соломы, пылинку муки, то… не своим же умом. Морта, Лапинас… Заставляли… Да вот… Вроде и не за что худым словом помянуть. А что презирать будут, известно… Всю жизнь презирали, и после смерти от этого не убежишь. Морта с Лапинасом смеяться будут — висельник… А может, и рассердятся — так обесчестить! Пускай! Так им и надо. А дети? Поплачут… Любят ведь… Кому радость, коли отец под балкой повесился?.. Бируте прибежит, падет на колени. «Папа, папа!» Сколько горя, слез, душевной боли! А этого бы не было, знай бы она правду. Но кто ей скажет правду? Морта? Лапинас? Может, когда-нибудь…

Лукас скорчился, словно его ударили под ложечку. В сознании уже стало светло, как и в этой избушке, в тусклые окна которой глядела заря; и как всегда, когда Лукас собирался настоять на своем, неожиданное препятствие встало преградой. С минуту он сидел, борясь с чувством долга. Потом решительно встал и, оставив дверь распахнутой настежь, шатаясь, вышел во двор. Нет! Тот, кто прожил без обиды свой век, не должен никого обидеть и своей смертью.

…Во дворе Григаса стояло трое с опухшими от бессонницы лицами. У изгороди извивался связанный Прунце Француз и что-то сипло выкрикивал. Его одежда была порвана, в крови. Из подбитого глаза жутко глядела красная полоска белка.

Лукас прошел словно мимо пустого места. Мужики окликнули его, но он не расслышал. Ничто вокруг не существовало для него. В мире не было ничего, даже его самого, только захватившая его единственная мысль. И он несся, уцепившись за эту мысль, как ребенок за гриву коня, закусившего удила.

Бируте с Тадасом сидели, прижавшись, у окна. Пустые столы уныло маячили в утреннем полумраке. У двери на лавке кто-то храпел, свернувшись калачиком. Тадас давно уже вернулся с Вардянисом из Вешвиле, доставив в больницу избитого Толейкиса, но все еще не мог оправиться от пережитого ужаса. Неожиданное появление Римши, особенно его вид, так ошеломило их обоих, что они не сразу поверили своим глазам.

— Ты здесь… папа?

— Да вот… — Призрак у двери задвигался. Оцепеневший взгляд обогнул Тадаса и впился в Бируте.