— Нет, Мартинас. Может, когда-нибудь это и случится, но пока… Не хочу, не могу.

— Помнишь, как-то мы разговорились, и ты сказала, что если бы… не я… Помнишь? Было же время, когда ты хотела стать моей женой…

— Было. И, может быть, еще придет такое время, но сейчас это невозможно больше, чем когда-нибудь. Будь добр, оставим это, Мартинас.

— Ты меня не любишь.

Года ничего не ответила.

— Ты меня не любишь, — настойчиво повторил Мартинас. — Правда? Зачем молчишь?

— Когда люди любят друг друга, такие вопросы… не нужны, — туманно ответила Года.

«Да, она меня больше не любит, — подумал Мартинас, поежившись от холода, которым дохнули ее слова. — Я просто одна из многих ее игрушек и уже успел надоесть». Но все-таки он обрадовался, что она не ответила ни да, ни нет.

Если бы Мартинас разбирался в своих чувствах, он бы увидел, что вопрос, любит его Года или не любит, имеет второстепенное значение. Он хотел иметь жену — вот что главное. Он должен был знать, что любовь одного не может дать счастья для двоих, но сам бы об этом никогда не подумал. Он жаждал счастья для себя. А любовь к Годе, сознание того, что она принадлежит только ему, делали его счастливым. Правда, изменившееся в последнее время поведение Годы смущало его счастье, вселяло неуверенность, но это был только страх собственника.

— Ты спросил, чего мне надо, — промолвила Года после долгого молчания. — Если поглядеть со стороны, у меня и впрямь полная чаша. Сытая, одетая, свободная; хочу — работаю, хочу — не работаю. Да, Мартинас, у меня есть все, но у меня нет ничего. Я как яйцо, выпитое хорьком. Снаружи целое, а на самом деле — пустышка. Один человек сказал как-то: надо иметь цель в жизни. Может быть, он прав, но я не идейная, я не хочу так высоко летать. Мне хватит крошки, как лесным птицам. Взаправду! Посмотри на этого дятла. Как усердно, самоуверенно долбит он дерево. Каждый найденный червяк дает ему больше радости, чем самородок золотоискателю. Я помню, мне шел одиннадцатый год. Демянтис позвал меня погонять лошадей на вывозке навоза. Отец не хотел отпускать, но я выклянчила — мне нравилось погонять лошадей. Вечером, когда мы возвращались домой, Демянтис сунул мне пятьдесят центов. Когда эти деньги я отдала отцу и увидела, как он обрадовался — тогда он в моих глазах еще оставался пророком, — я оторопела от счастья. Однажды на уроке учитель выгнал меня из класса. Я была не виновата. Мне надо было выдать провинившуюся подругу — нет, мы не дружили, даже были не в ладах, — и я бы избежала наказания. Но почему-то я так не сделала. Несправедливый поступок учителя должен был меня обидеть, а вышло наоборот — он доставил мне много радости. Я была счастлива невинно пострадать за другую. Или эти вот наши «лошадки». Каждая новая палочка, которую отец привозил из лесу, радовала меня больше, чем сейчас новое платье. Что платье! Не знаю, что должно бы случиться, чтобы я могла сейчас так искренне радоваться. Не знаю… Давно я уже не испытывала ничего подобного истинной радости, очень давно… Вот чего мне не хватает, чего у меня нет, Мартинас, — истинной радости жизни! Вчера я дочитала книгу из жизни рабочих в Италии. Нужда, постоянная забота о куске хлеба. Но и в своей нужде эти люди богаты. Они словно знают какой-то секрет, из-за которого каждая мелочь приносит им истинное наслаждение, дает им поскакать на деревянной палочке — «лошадке». Может быть, этот секрет называется «иметь цель»? Может быть, человек, во имя своих целей подставивший голову под чей-то удар, испытывает радость, как я, когда меня выгнали за чужую провинность из класса?