— Ты того, спи, — попытался он успокоить расшумевшегося сына, качая люльку, как это делала Камиля.

Мальчик не умолкал.

— Вот возьми соску и соси. А я прилягу. Мастер отпустил меня всего на три часа. Понимаешь, Салават, как это мало, или нет? Дай мне отдохнуть. Мне надо хоть немного поспать.

Салават не слушал Бурана. Собравшись в комок, он орал истошным голосом. Буран вынужден был подняться.

— Ну, чего ты разорался? — спрашивал он, не зная, как унять разбушевавшегося Салавата. — Чего ты капризничаешь?

Приподняв ноги мальчика, проверил пеленки — сухие. Покачал люльку, но ребенок не переставал плакать.

— Ну и черт с тобой! — рассердился Буран. — Поревешь, поревешь и уснешь.

Повалившись в постель, он попытался заснуть. Да разве уснешь, когда такой крик в избе?

С неприязнью подумал о жене: «Не обошлись бы там без нее! Подумаешь, какое важное колесо! Нет чтобы о муже подумать, — ведь двое суток на ногах, подбросила этого пискуна, и он разоряется среди ночи, будто ему на ноги наступили».

Этот чужой ребенок всегда портил ему настроение, хотя Буран и старался привыкнуть к нему. Всегда Салават стоял между ним и Камилей. И так будет всегда… Камиля никогда не будет принадлежать ему полностью, всегда будет делить себя между ним и сыном.

— Да замолчишь ты или нет?

Грозный окрик подействовал на какое-то мгновение, но через минуту ребенок заорал пуще прежнего.

— Сдох бы ты, что ли!

В Буране закипела ярость. Этот сосунок смеет ему мешать спать! У него осталось только два часа для сна.

Вскочив на ноги, Буран склонился над колыбелью с искаженным от ярости лицом.

— Молчать!

Вся боль, накопившаяся в нем в течение этих недель, вырвалась наружу. В сердце бушевала ярость, дремавшая до этого в каком-то уголке.

Подняв мальчика, затряс его. Закатившиеся глаза, посиневший рот… брови Хамита, губы его! Фу, какой противный!

— Теперь узнаешь! — бормотал Буран, неумело заворачивая ребенка в пеленки. — Отнесу к матери, можешь там визжать!

Сказано — сделано. Он выскочил из дому, держа в руках истошно кричавшего ребенка. Пеленки развевались на ветру. Сейчас он бросит этого крикуна и скажет Камиле: