Голосов остановился, обвел всех нахмуренным взором, гаркнул:

– Ерунда! – и сел.

– Целая декларация, – сказал Щепов.

Покисен поправил очки.

– В вас еще сохранился юмор, Щепов? Не оттого ли, что Голосов оставил открытый ход для вылазки? На вашем лице превосходство интеллигента сменилось превосходством спеца.

– Ну, а вы-то, вы, – неожиданно закричал все время молчавший Андрей, – разве вы не та же интеллигенция?

– Не те же недоучившиеся студенты? – ввернул Щепов.

– Поехало! Кровь от крови и плоть от плоти! Брось! – отмахнулся Голосов.

Он снова привскочил, сощурился на Щепова и тихонько спросил:

– А верно говорят, будто бы летчик может уронить самолет так, что аппарат разлетится к чертовой матери, а сам он останется целехонек?

– К чему ты?

– Нет, нет, ответь на вопрос прямо!

Щепов развел руками.

– Теоретически…

– Нет, нет, не теоретически! – наступал Голосов.

– С известными системами такие случаи бывали. От падения на крыло пилота выбрасывает вон, иногда шагов на двадцать, машина переваливается на пропеллер, сминает его, иногда мнет и другое крыло. Вообще… Но это смешно! Уронить аппарат нарочно!

Щепов потянулся – высокий, худой, – подперев пальцами костлявых рук тесовый потолок.

– Рискованно? – спросил Голосов, пряча в ладоньку неприметный смешок.

– Я тебя понимаю, – глухо проговорил Щепов. – Риск, однако, заключался бы не столько в умышленном падении, сколько в объяснении, которое оно потребовало бы. В аварии должна быть ясность.

Он прислушался к последним словам – как они расчертили воздух вровень с его головой – и повторил: