– А на что у вас руки? Отцепитесь от Старцова и не отставайте, идите скорей.

– Нас двое, нам трудней идти.

– Тогда черт с вами! – кричит Голосов и – упругий, изогнутый – бросается в сторону, ломит и мнет непролазные заросли, потом прыгает через гряды кустарника, ничего не видя, бормоча что-то досадное и жаркое, как бред.

Рита выводит Старцова из чащи торона в редкий строй яблонь, и они нащупывают ногами рыхлые лунки округ коротких стволов. Андрей медлителен и все так же послушен вкрадчивым движениям Риты. Она прикасается к нему почти всем телом, он слышит, как дрожит ее бедро, как разгибается твердое колено.

– Вам холодно?

– Да.

Она прижимается плечом к его лопатке, часто вздрагивает и замедляет шаг.

Андрей вслушивается в рассыпанные слова Риты и долго не понимает их. Они долетают издалека, как звон и всплески капели поливных желобов, и, так же как капель, обступают вкрадчиво и мягко.

– Вы испытали это? – вдруг слышит он.

– Я?

– Да, вы испытали?

– Что?

– Когда оба чувствуют одно и то же, совсем одинаково, так что ни раздумывания, ничего нет, а только одно… Вы знаете это?

– Да.

– Это случается раз в жизни?

– Что?

– О чем вы всегда думаете? – слышит он снова. – Почему судьба толкает меня туда, где я ничего не ищу? Голосов не дает мне покоя. Это всегда так бывает, а? Я ничего не понимаю. Я только знаю, жизнь – маленький кусочек. Очень маленький. Его жалко, если он так пройдет…

Рита спотыкается, падает, тянет Андрея за собой на землю. Он хочет ее поднять, она противится. Он садится рядом с нею.

Здесь опять начинается гуща торона, и его терпкий дух стоит плотной душащей толщей. На земле еще больше колется холод, на земле он крепок и жгуч, на земле сильнее и слаще человеческое тепло.

– Раз в жизни. Я только этого хочу, Андрей… У меня в груди все прожжено этим, вот здесь.