– Это мы увидим.

– Увидим!

– Иду я.

– Нет, я.

Мутный взор близится к золотым очкам с жирными стеклами. Сквозь жирные стекла холодят белые глаза. Лица сближаются медленно и непоколебимо, лица упрямы и мрачны, лица тверды, как камни.

– Я!

– Нет, я.

– Чего вы… словно бараны? – просопел военком, ввалившись в комнату.

Он по-прежнему отдувался, пыхтел и лоснился от пота, говорил задыхаясь и ловя подолгу ртом воздух. Он устал раз навсегда в жизни, и никакая новая усталость, ни работа, ни бессонные ночи не могли изменить его вида.

– Через час отряд будет готов к маршу, – сказал он, нацеживая чаю. – Рота сводного ожидает его у Старых Ручьев. Задание – к десяти утра овладеть Саньшином.

Он отхлебнул чаю и обернулся.

Голосов и Покисен не двигались. Налитые кровью лбы их почти соприкасались друг с другом, губы беззвучно дергались, в выпяченных глазах стыло желтое пятно лампы.

– Ф-фу, ч-черрт! Что с вами? – пропыхтел военком.

Тогда Голосов и Покисен бросились к нему и наперебой завопили:

– Втолкуй ему, пожалуйста, что мое присутствие в городе совсем не нужно!

– Вздор, ерунда! В такое время бросить особый отдел…

– Подожди!

– Если бы речь шла…

– Постой! Я говорю, что…

Военком замахал руками.