– То есть не имеет теперь для нас никакой цены, – сказал Голосов.

Военком запыхтел:

– Вы, товарищ, строите тут всякие предположения насчет Ручьев. Это не ваше дело. В остальном донесение не противоречит данным, полученным другими путями. Ну, а дальше?

– Вам доложит летчик.

– Это все? – воскликнул Голосов.

– Ну, не совсем, – сказал Щепов, расстегивая кожаный пояс и куртку.

Он вытащил из-под рубахи согнутые вчетверо листы бумаги, бросил их на стол, но тут же прихлопнул ладонью.

– Стоп, товарищи, минутку терпения. Обследовав расположение противника, наблюдатель дал мне знак взять высоту восемьсот метров и держать направление по тракту. На двадцатом примерно километре мотор дал взрыв. Я закрыл бензин и стал планировать. Через минуту я попробовал открыть бензин и включил контакт. Четыре взрыва, один за другим. Я закрыл бензин и стал спускаться, взяв вправо от тракта. Я спланировал на поляне, закрытой от дороги молодым дубняком. Я провернул мотор в обратную сторону, проверяя компрессию. В двух цилиндрах ни к черту не годились впускные клапаны. Дело в том, что пробный полет установил как раз…

Голосов, закрыв лицо руками, хохотал. Он дергался от смеха, точно от приступов нестерпимой боли, и его слипшиеся, как лапша, космы тряслись и хлопали по рукам.

Щепов выпрямился и крикнул:

– Какого черта, Семка? Я говорю о деле…

– О деле… хо-хо… о деле, в котором, кроме тебя, на сто верст кругом никто не смыслит! В аварии должна быть ясность? А? Хо-хо!

– А «ньюпор», что с «ньюпором»? – опять заволновался военком.

– Я не могу при таком отношении, товарищ…

– Да не сердитесь вы, Щепов, – словно изнемогая, вздохнул военком.

Щепов забормотал:

– Издевательство! Черт знает что придумал с Клавдией Васильевной, теперь…

– Хо-хо! Чудак! Говори просто!

– Словом… ну, словом, не мог же я, на самом деле, высосать из пальца запасные клапаны! Я вынул из мотора… ну, черт, такую часть, без которой он вообще не мотор… Словом, мы оставили аппарат на месте приземленья.

– Чтобы его спалил противник?