– Довольно! Понял, понял!

Он отошел в сторону, сел в кресло и вытянул из кармана папиросницу.

– Прежде чем заняться вашими препирательствами, – сказал он, сопя и продувая папироску, – я, товарищи, должен передать вам одно постановление. По моему докладу комитет назначил комиссаром отряда товарища Покисена…

Голосов отскочил к окну и стал к военкому спиной. Покисен поправил очки.

– Ты говоришь, отряд выступает через час?

– Черт с вами! – гаркнул Голосов и рванулся к выходу. – Я буду в типографии.

Вбивая каблуки в звонкий пол, он с размаху ударил по дверной ручке и распахнул дверь. Потом остановился на секунду, круто повернул назад и подошел к Покисену.

– Счастливо, Покисен, – сказал он.

– До свиданья, Сема.

Они дважды коротко тряхнули друг другу руки, и Голосов вылетел из комнаты.

В сенях он наткнулся на няньку. Она шла со свечой, и непокойный свет трепыхал по ее темным морщинистым щекам. Она придержала Голосова за рукав и старческим шепотком спросила:

– Самовар-от кипит?

– А что?

– Я, мол, ты скоро вернешься, подогреть иль не надо?

– Ладно! – отмахнулся Голосов.

Нянька торопливо дернулась к нему и, как старая заговорщица, посвященная во все тайны, строго спросила:

– Справитесь, что ль?

Тогда на лице Голосова тепло колыхнулась улыбка, и он прикрыл ее ладонькой – обычным своим стыдливым движением.

– Обойдется, няня, – проговорил он и выбежал во двор.

На рассвете в чадной от ламп типографии товарищ Голосов дочитывал гранки воззвания ревтройки «к рабочим, крестьянам и всем честным гражданам Семидола».