— О чем?

— Мама, где у тебя Колино письмо?

Мать встала, порылась в шкафу и подала Александру солдатский треугольник.

— Вот слушайте. — Он развернул письмо и начал читать: — «Здравствуй, дорогая мама! Получил твое письмо и был очень рад. Только почему ты так мало написала мне. Ты, наверно, очень расстраиваешься из-за нас, переживаешь. Не переживай, мама. Все будет хорошо. Разобьем немца и вернемся к тебе с победой. Ты представь — сразу приедем все четыре твоих сына. Сядем вместе за стол, поглядим друг на друга…»

— Не удалось, — шепотом произнесла Серафима.

Мать, отвернувшись, вытирала слезы. В который раз ей приходилось сегодня вытирать слезы.

И все опять замолкли. Долго никто не проронил ни слова. Только слышались редкие вздохи матери. Все почему-то глядели в окно, туда, где за заборами и соседними домами шумела улица, шумел город. И перед глазами их в случайных обрывках, в далеких мгновениях детства, снова возникала минувшая жизнь, и они напряженно вглядывались в нее и удивлялись про себя: когда же все это было, как быстро пронеслось время.

— Ты завтра, Игорь, не забудь: в двенадцать, — сказал Александр, нарушая молчание.

— Как же я забуду. Что ты! — ответил Игорь тихо.

Завтра они еще раз переживут все эти мгновения, чтобы потом снова пуститься в жизнь, которую каждый себе избрал.

Тревожный август

Тревожный август

Старуха Зародова была давней и единственной соседкой Бориса по квартиле. Утомленная бесконечными разговорами во дворе, она вернулась домой часу в восьмом и до десяти просидела у телевизора — показывали шумный детектив с выстрелами; потом, когда фильм счастливо закончился, она встала и вышла на кухню. Она сразу поняла, что у Бориса готовится компания — холодильник был нараспашку, на столе в тарелках лежали печенье, яблоки, сыр, на плите фыркал кофейник, и сам Борис, в белой рубашке, возбужденно суетился по кухне. Зародова заметила, что он изрядно навеселе, и по-старушечьи посетовала на позднее время. Но Борис только усмехнулся, сказал, что у него друзья, что время, наоборот, самое детское. Пока они так разговаривали, из комнаты донесся девичий смех, его тут же заглушил мужской голос.

— У меня Фаринов, мой дружок. И еще с ним очень симпатичная девушка, — объявил Борис и неожиданно подмигнул.

Зародова покачала укоризненно головой: они прожили в общей квартире около пятнадцати лет, и она знала, что родители Бориса не одобрили бы вечерних развлечений сына. Сам Борис — она помнила его еще востроглазым малышом — никогда не приводил в дом так поздно друзей. Это был, по ее мнению, очень скромный и воспитанный юноша, в будние дни после занятий в институте часами сидел за книгами или чертил что-нибудь на огромной доске, даже летом его нельзя было упрекнуть в безделье, он не рвался на улицу, как другие ребята, серьезный молодой человек. И приветливый: если спросишь о чем-нибудь, он терпеливо выслушает и ответит вежливо, с ласковой, умной улыбкой. И книги очень любил. У них там, в дальней комнате, все стены заставлены книгами.