— Такой культурный, Полина, не то что мы. С утра до вечера все читает, все газеты от начала до конца, и про все знает, все законы у него в голове, как в книжке. И что не так — куда-то напишет, даст сигнал о неисправности. И за собой следит: без галстука на люди — ни-ни… Ах, я так счастлива, Полина, так счастлива! — восклицала Рябинина тем же напыщенным голосом.

Зоя представила на минуту нового мужа Рябининой. «Без галстука — ни-ни». А на балконе по утрам стоит с сигаретой во рту, в трикотажной голубой рубахе и синих галифе. Вежливый — это да! «Приветствую вас и поздравляю!» — грохочет его надтреснутый бас с деревянного балкончика. И через две минуты снова: «Приветствую вас и поздравляю!»

«В чем счастье? — думала Зоя. — Может, люди и сами не знают, может, не досказывают до конца свои мысли или хитрят друг перед другом, скрывая самое существенное…»

Маленький пятилетний Шурик из соседнего дома, чумазый озорник с поцарапанными коленками, раскладывал на скамейке под присмотром двух женщин свое нехитрое богатство: ржавые винтики, пузыречки, болтики.

— Кем ты хочешь быть, Шурик? — спросила Зоя, возвращавшаяся из школы.

Шурик задумался. За день, бегая по двору, он видел так много интересного, у него просто слов нет, чтобы охватить все хорошее, что давала ему его ребячья беготня.

— Дворником, — весело ответил Шурик и загадочно поглядел в дальний угол двора, где возвышалась помойка.

— Дворником?! Да что ты! — закудахтали женщины и начали трясти его за руки. — Зачем же дворником?

— Чтобы все пузыречки и разные штучки в помойке собирать, — ответил с прежней веселостью Шурик.

И женщины, увидев его умную рожицу, начали всхлипывать и охать от восторга.

— Ах, дитя! Ах, простота! Пузыречки, штучки. Нет, вы слышали, что он сказал: «дворником». Надо передать Филипповне. Пусть знает, пусть не жалуется: есть для нее подмена. Пузыречки, штучки!

Зоя, так же как и женщины, смеялась, глядя на кремовую челку Шурика, уже мчавшегося галопом в угол двора. Одно, конечно, совершенно ясно: Шурик говорит, что думает, Шурику можно верить. Это уж точно.

Через неделю в школе был устроен самоотчет Зои Садчиковой. За председательским столом — прямая как палка Маня Мокрова. Печально и строго она говорила о Зоиных тройках, об учителях, которые отдают на нее силы. Ее строгая речь с цитатами слушалась как урок.

Два раза оратора перебивал растерянный староста класса Мишка Ермолаев: он просил ребят на задних партах не стрелять бумажками по затылкам впереди сидящих, уверяя, что это отвлекает собрание.

На классной доске висели два огромных полушария, Восточное и Западное, оставленные здесь после урока географии. Они висели чуть в стороне, и, когда Маня Мокрова в безнадежном своем анализе Зоиных троек отводила правую руку, казалось, будто она призывает в свидетели весь земной шар со всеми его синими морями, зеленью лесов и бурыми отрогами далеких гор.