Поезд замедлил ход, и машинист объявил станцию. Борис схватил Зою за руку.

— Приехали.

Подземный вестибюль здесь был гораздо скромнее. Четырехугольные гладкие колонны, гладкий потолок, продолговатые матовые плафоны. Только синеватый свет, льющийся из них, нарушал цветовое однообразие.

— Вот тебе песня атомного века. Двадцать лет назад мы бы пришли в ужас от такой постройки, а сейчас ничего. Современный мир не приемлет излишеств. Сухо, строго, деловито.

— Не потому ли и желающих посидеть здесь почти нет.

— Совсем другая причина. Окраина. Люди мчатся в центр. Своего рода традиция — туда, где больше шума, суеты, движения. Окраина пока стала местом жилья, а не местом развлечения, особенно для молодежи. Когда я учился в десятом классе, мы с ребятами любили прошвырнуться вечером по улице. Выбирали всегда самую оживленную. Взад-вперед — километров с десяток отшагаешь за вечер. Отлично проветривались мозги после учебников.

— В нашем городе тоже есть такие улицы. Но я их не люблю. Не переношу бессмысленную шагистику в толпе.

— Твой город — совсем другое дело. Надо знать москвичей. Они привыкли к темпу, к движению, к шуму. Вон посмотри, как мчится эта пара. Ему уже под шестьдесят, да еще авоська и какой-то кулек в руках. Скорость, скорость и скорость — они иначе не могут. В вашем городе у них просто разболелись бы ноги. Между прочим, — хитро прищурился Борис, — если бы я, ну вроде того учителя, спросил: как ты ко мне относишься? Если бы спросил?

Зойка улыбнулась:

— Ты тоже собираешься писать книгу?

— Нет, не собираюсь, — ответил Борис. — Я в порядке личного интереса.

— В порядке личного интереса… — Зойка снова улыбнулась. — Это, между прочим, не важно…

Они вышли из метро и повернули налево. Над белыми башнями-домами, зубчатой грядой заслоняющими горизонт, опускались сумерки.

— Может, ты останешься, Борис, — сказала Зоя. — Я доберусь. Поезжай домой.

— Никаких разговоров.

— Мне просто тебя жалко. Ехать на аэродром, потом обратно. Когда ты будешь дома?

— Это не имеет значения. Хоть в три часа ночи. Вон твой автобус. Пойдем.

Они уселись на задней скамейке: Зоя ближе к окну, Борис — рядом. Когда автобус тронулся, Борис протянул руку за спиной Зои и положил ладонь на ее плечо. Зоя не отвела глаз от окна, оба надолго замолкли.

Дорога ныряла то вниз, то вверх. И когда они съезжали на пригорок — во всю ширь расстилалось справа пологое поле и, как изгиб стальной молнии, мелькала вдалеке речка.